Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

– Ну стакан хлопнула и подошла. Глаза еще так прикрыла, за плечи взяла. Как лошадь выбирала! – хихикнул парень. – Сказала, не могла не проверить, все серьезно.

– Блин, значит, не удержалась все-таки. – Юлька отвлеклась на телефон. – Илюш, пошли бабло считать. Ма, мы в комнату, спасибо за завтрак! – клюнула ее в щеку, и они вывалились из кухни.

Зажужжал на столешнице телефон. Незнакомый городской номер. Лиза никогда не брала его мокрыми руками, перезвонят. К тому же с городских часто звонили мошенники.

После большой тарелки, из которой кто-то так неаккуратно ел курицу, она взялась за блюдца, лежавшие на дне раковины, – четыре или пять, не видно, в глазах щипало и расплывалось мокрым по горящим щекам.

Почему-то показалось, что пахнет каким-то лекарством, всего на мгновение.

На блюдца уйдет минут десять, но потом надо бы протереть их сухим полотенцем – это еще минут пять. Времени хватит, сейчас только еще воду погорячее сделать, до нестерпимого жжения.

Главное – все протереть для порядка и чистоты. Главное – чтобы плечи не вздрагивали. Стоять спиной к коридору. Муж встать не должен, а ребятам не до нее.

А потом она обязательно ответит на звонок.

Чужое

В среду после шестого урока долговязый одиннадцатиклассник Макс Шевелев шел в кабинет классной руководительницы и делал неопределенное движение головой, мол, он уходит и на факультатив не остается. Она каждый раз смешно вскакивала, всплескивала руками и говорила:

– Конечно, конечно!

Глядя ему вслед, она добавляла про себя: «Бедный мальчик». Он чувствовал этот взгляд сутулой спиной и кривился. Уже восемь месяцев он ходил к психотерапевту Маше – хорошей, но, как ему казалось, глуповатой женщине. Растерянность первых визитов быстро сменилась скукой: Маша была как вата, в которую можно было упасть на часок. И больше она, в общем, ни для чего не годилась. В конце сессии он отдавал ей сложенные вдвое купюры и говорил спасибо.

Сегодня было особенно нудно. Он не успел придумать, что соврать ей на сессии, поэтому надолго замолкал, изображая внутреннюю борьбу. Она в такие моменты смотрела на него чуть отстраненно, с легким сожалением и самолюбованием. С сожалением – потому что понимала в глубине души, что помочь ему не сможет. С самолюбованием – потому что Макс умело врал ей, демонстрируя, что ему становится легче.

– Почему ты называешь ее «идеальный ребенок»? Это сарказм?

– Нет, что вы. Мама ее так называла, потому что она никогда не капризничала.

– Раздражало?

– Нет, даже радовало. А вот занудство иногда раздражало. Например, она не могла взять чужое. Никогда. Чужое брать нехорошо – это ей бабушка вдолбила. Даже забытую игрушку в песочнице. Даже лишний кусок торта. Ей становилось очень стыдно. Однажды дошло до истерики, когда она обнаружила у себя случайно принесенную домой игрушечную лопатку. Кто-то обронил в песочнице, а она забрала вместе со своим барахлом. Она и не завидовала никогда. Даже когда видела на другой девочке в детском саду красивое чужое платье.

Выйдя от Маши, Макс закурил. До сессии было нельзя: Маша учует и доложит родителям. Маша и родители остро реагировали на любые его действия. Особенно родители – ему с ними было тяжелее, чем им с ним.

Вокруг нестерпимо жарило ранней осенью, подошвы кроссовок утопали в сухой, только опавшей листве. Макс сузил глаза, затягиваясь. Послушал себя – сегодня нормально.

Помусолив сигарету, он решил, что сегодня хочет сходить к Баблюде.

* * *

Да, тяжелее всего было с родителями. Они были хорошие. Бумеры, из заводных. И остались такими после. До инцидента они раз в полгода срывались в поездки, и Макс видел, что не всегда эти поездки были им по карману. Аришу тоже таскали, и идеальный ребенок не капризничала. Даже в походах по нижегородским лесам – там ее, например, едва не ударила гадюка. Отец был усатый, всегда за компьютером и при мнении, про политику, про всякое, а мать пыталась ввести в семье здоровое питание, но сама же срывалась на сидр и чипсы. И все четверо радостно хохотали, запуская руки в тощую упаковку этих чипсов. Сидр она, округляя страшно глаза, прижимала к груди. Мать была пацанкой в выцветшей джинсовке, а Ариша – настоящей девочкой, и эта полярность спаивала их намертво в цепкие объятия перед сном, после сказок, когда и планшет уже лежал на одеяле, и трехцветная кошка Зинаида Семеновна, умывшись, обхватывала лапами ножку пятилетней девочки. Без отчества в ее почтенном возрасте никак, смеялся отец. Зинаида Семеновна тоже терпела идеального ребенка и лежала без возмущений, когда в своих играх Ариша перематывала ее плотное туловище пеленкой.

После тех дней – ни у кого не получалось сказать «несчастный случай», «смерть», «похороны», и все пользовались местоимениями, жестами, взглядами и комками тишины в разговорах – оба они, и отец и мать, словно договорились любить его еще сильнее. Отец часто предлагал гулять, мама – старательно готовила и скидывала ссылки на концерты. Как два бешено вращающихся раскаленных маховика, с которых облетела человеческая плоть. Мать, конечно, иногда дергало – то уголок рта, то взгляд соскальзывал в угол комнаты – и она замолкала. А отец стал больше времени проводить за компьютером. Однажды Макс увидел, как его подвозит к дому незнакомая женщина на красном «миникупере». Молодая, какая-то вся на вид скрипучая, как кожа в этом же автомобиле, – полная противоположность матери. Отец не жаловал личные авто и любил прогулки и велосипед. Макс долго анализировал увиденное и в конце концов решил ничего никому не говорить. Смутно он понял, что каждый забывается по-своему. И они продолжали его любить, неистово, маниакально, замазывая тщетно рваную дыру в памяти. Макс, впрочем, ни на секунду не забывал, что они помнят. А они – что он знает, что они помнят.

Баблюда жила через два квартала от школы, идти туда было от силы минут семь. Сначала залитый солнечным светом двор между тремя панельками, потом арка в сталинке, недлинный ряд магазинов и азиатских овощных палаток – и сразу ее дом, с символической, едва доходившей до колен изгородью вокруг чахлого палисадника.

Баблюда была бабушкой по отцу. Энергичная и сдержанная, не по-старорежимному эрудированная, колкая на язык, большая любительница кофе и сериалов. Год назад, после Ариши, она отплакалась, отряхнулась и встречала Макса как раньше, без причитаний и заискивающих взглядов, которые насквозь прожигали его дома. Макс с трудом понимал, кем Баблюда была раньше – кажется, служила на заводе