Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

И вот тогда меня начало трясти.

Страх кончился ещё в ту секунду, когда ножка пошла на меня. Трясло оттого, что всё сошлось разом: поперечное положение, керосин вместо лампы, руки, которые я знал как свои и которые оказались чужими... а ведь сделали же. Двадцать лет я мечтал о пенсии и дотягивал смену до пересменки. Мог ли я вообразить, что буду лежать на чужом диване и глупо радоваться?

Меня снова хватило. Вот, оказывается, чего мне не хватало все эти годы.

За окном серело. Небо над забором из чёрного делалось сизым. В полосе этой уже угадывался край крыши. Больницу-то мне так и не показали: приехал я вечером, вошёл в темноте и всю ночь просидел в комнате на две койки... А какая она при солнце? Целы ли у неё окна?

Часов в шесть дадут свет. Тогда и посмотрим.

Глава 3. Ревизия

Разбудило меня ведро.

Тащили его по коридору, не отрывая от пола. Дужка звякала о край при каждом шаге. Сел я рывком, по дежурантской привычке, а потом ещё полминуты соображал, где нахожусь и отчего на мне халат. Кабинет. Диван прежнего доктора, продавленный посередине... Волчьи Броды, август семьдесят четвёртого. Который теперь час и сколько я вообще проспал? Судя по свету — часа три, из них половину с открытыми глазами.

Лампочка под потолком горела вполнакала и совершенно зря: за окном стояло белое от пыли утро, а по стеклу ползала муха и никак не могла найти форточку.

В родильную я вошёл, на ходу застёгивая халат.

Мария лежала под серым одеялом, подтянув его к самому подбородку. Бледная была до синевы под глазами, как и положено после ночной кровопотери, зато глаза следили за мной от самой двери. Это мне понравилось больше любых слов.

— Чай пила в шесть, полкружки, — доложила Валя от окна и тут же заторопилась. — Я записывала, вот, только, может, неправильно... Температуру в пять мерила: тридцать семь и две.

Тетрадку она держала обеими руками, как держат приговор. Кто её так напугал за этот год?..

Пульс у Марии частил, но шёл ровно. Живот мягкий, матка стояла плотная и там, где ей положено, промокало умеренно. Тридцать семь и две — это ещё вчерашняя работа или уже начало чего-то? Пока вчерашняя. Я подтянул одеяло обратно.

— Мочилась?

— Два раза за ночь. Доктор, а она...

— Дочь твоя орёт как положено, её Клавдия Матвеевна обмыла и запеленала. Голова кружится, когда садишься?

— Не садилась я.

— Сядешь. К обеду.

Валя за спиной дёрнулась, словно хотела поймать меня за рукав, да раздумала на полдороге.

— Виктор Ильич, простите, я... им же лежать. Им десять дней лежать положено, у нас все лежат.

— Оттого и лежат потом по месяцу, что ноги не держат. Кровь в лежачей ноге стоит, как вода в канаве. Что делает стоячая вода?

— Загнивает, — сказала Валя после паузы, очень тихо, будто её вызвали к доске.

— Сгусток. Оторвётся и уйдёт в лёгкие, и тогда всё будет быстро. К обеду посадишь её, свесив ноги, минут на десять. Завтра доведёшь до окна и назад, под руку.

Записывала она это в свою тетрадку долго, шевеля губами. Что она там пишет, интересно, — мои слова или уже приговор себе за то, что не знала? Спорить со мной ей и в голову не пришло, а зря: спорили бы — быстрее бы выучилась.

За стеной кто-то надсадно кашлял, по-стариковски, с сипением на выдохе. В коридоре опять поехало ведро.

— Клавдия Матвеевна где?

— Ушла в семь, потому что корова. К десяти придёт, она всегда к десяти.

— Ключи с собой унесла?

Валя посмотрела на меня, как на человека, спросившего, зачем зимой снег.

— Ну а как же. Ключи всегда при ней.

Ладно. Это подождёт до десяти... Я толкнул дверь и пошёл первым.

— Ты вчера обещала показать, где у вас что лежит. Шкаф за шкафом. Веди туда, где кипятите.

Коридор оказался длинный, во весь дом. Пол в нём был крашен охрой, вытертой посередине до серого дерева. На стене висел плакат про сыпной тиф: вошь размером с телёнка, крестьянин с граблями. Из мужской палаты тянуло махоркой, оттуда же и кашляли. Больница просыпалась по-деревенски неторопливо, и никому из её обитателей не было до меня особого дела.

Кипятили в комнатке окном во двор. Всей обстановки — стол, электрический стерилизатор да четыре бикса: два на полу, два на подоконнике, рядом с геранью.

Ближний бикс я взял за дужку и повернул к свету. Когда его тут в последний раз перебирали по-настоящему? И перебирали ли вообще хоть однажды?

Круглый барабан, крашенный белым поверх серого, а по боку — пояс с дырками, который сдвигают, чтобы пар зашёл внутрь, и задвигают обратно, когда вынули из автоклава. Пояс на этом стоял открытым. Я подцепил его ногтем и повёл: он прошёл полпути и встал, потому что край когда-то смяли, ещё, наверное, при живом Сталине. А может, и раньше, кто ж теперь разберёт.

— Этот когда стерилизовали?

— В пятницу. — Валя подумала и добавила честно: — Или в четверг. Пётр Северьянович гоняет автоклав, когда набирается.

Крышка села с первого раза, но прижала неплотно: резиновая прокладка по ободу ссохлась и потрескалась, палец входил в щель до половины ногтя... Хороша стерильность. Значит, что бы там ни лежало внутри, оно преспокойно дышало этой комнатой с самой пятницы. Заодно и геранью.

Внутри лежали салфетки. Уложены были насмерть, я надавил кулаком и не продавил: набивали, пока лезло.

— Валя, а пар сквозь такую укладку как пройдёт?

— Так он же... под давлением?

— Он под давлением, да не под таким, чтобы кирпич насквозь. Клади рыхло, ребром, чтобы рука проходила. Плотно набитый бикс греется снаружи, а в середине у тебя сухо и тепло. Знаешь, что в тепле и сухости лучше всего живёт?

Она мотнула головой.

— Спора. Столбняк, например.

Про столбняк она слушала, приоткрыв рот. Вот тут я и поймал себя на неприятном. Я ждал от себя жалости: бедно живут, чем богаты, тем и рады. А поднялось совсем другое, злое, — то самое чувство, с каким подписывают акт проверки. Здесь ведь дело не в одной бедности. Бедность