Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Дёрнув плечом, она снова обмякла...

— Марлю. Валя, марлю мне, в один слой!

Марля легла ей на лицо. Накрыв губами нос и рот разом, дунул одними щеками, сколько за щеками помещается: лёгкое у новорождённого с грецкий орех, взрослый вдох порвёт его в клочья. Грудка приподнялась. Опала. Я дунул ещё и ещё, чаще, чем дышу сам, а свободные пальцы держал на пуповине, где сердце отдаёт толчком.

Толчки шли. Редкие, но шли. Сколько она ещё вытерпит без воздуха?

За спиной молчали. Я знал, чем набито это молчание: две пары глаз смотрели, как приезжий мальчишка целует мёртвого ребёнка в лицо.

И где-то на середине девочка поперхнулась и закашлялась мне в рот.

Я отнял марлю. Лицо у неё пошло красными пятнами ото лба вниз, и она заорала — тонко, зло, с обидой на весь свет за то, что её разбудили.

— Ох, — сказала Валя. — Ох, господи.

— Пуповину, — сказал я и услышал, что голос у меня сел. — Клавдия Матвеевна, послед. Живот держите, кровить будет.

Послед вышел сам, целиком, и Клавдия Матвеевна расправила его на клеёнке, разглядывая на просвет так, что стало ясно: вот этого она не доверит никому. Крови пошло больше, чем мне хотелось, но пузырь со льдом лёг куда надо, укол она сделала сама, и вскоре дно матки поднялось под ладонью плотным шаром.

— Шейку смотреть надо. После такого поворота она рвётся почти всегда.

— Знаю, что рвётся. — Зеркала она уже подавала.

Разрыв был один, слева, неглубокий. Шил я его кетгутом при свете конюшенного фонаря, и вот тут мне стало стыдно за эти руки. Игла шла косо, узел уползал из пальцев, петля ложилась не так, как я видел её внутри головы. Знал я каждое движение назубок — и что с того, если пальцы его не берут?

Клавдия Матвеевна держала зеркало и молчала.

Мария застонала и повела головой, выбираясь из эфира. Маску Валя убрала давно и теперь сидела у изголовья, держа роженицу за руку обеими своими.

— Мария, слышишь меня? — Я нагнулся через изголовье. — Всё. Родила ты.

— Живой? — спросила она, ещё не открывая глаз.

— Живая. Девка. — Клавдия Матвеевна сказала это раньше меня и громко, чтобы дошло. — Три двести с малым. Орёт как пожарная.

Дальше было то, ради чего вообще стоит работать в больнице, а описать это я не умею. Мария заплакала. Обмытый и завёрнутый ребёнок лёг ей на грудь, и она сразу перестала быть той девочкой с прокушенной губой, которую везли шагом девять километров.

Я отошёл к окну, потому что ноги вдруг сделались чужие.

За стеклом стояла чернота без единого огня: ни лампы в избе, ни искры на дороге. Я держался за подоконник и глядел в это стекло, где отражались керосинка и старуха в белой косынке.

Старуха в стекле смотрела на меня.

— Где ты это видел? — спросила Клавдия Матвеевна, когда я обернулся.

— Что именно?

— Не юли. — Она вытирала руки о полотенце, палец за пальцем, и с каждым словом всё медленнее. — Поворот я и сама делала. Я про рот твой спрашиваю. Ты дитё ртом дышал, щеками, и пальцами на пуповине сердце ловил. Так у нас нигде не делают. И ты не думал, как это делается, — ты пошёл и сделал.

Врать я никогда не умел, а тут пришлось.

— В реферативном журнале читал. Переводная статья, ещё в институте.

— Ага, — сказала она. — В журнале.

Больше она не спрашивала. Повесила полотенце, взяла мою правую кисть, ту голую, которой я работал, повернула ладонью кверху и подержала под фонарём, как держат на базаре подкову.

— В двадцать четыре года руки так не ставят, — сказала Клавдия Матвеевна и вернула мою руку хозяину.

Домывал я их уже в коридоре, из рукомойника, и вода в нём кончилась на середине.

Валя сидела на скамье под окном, уткнув лицо в ладони. Плакала она молча и старательно, будто стыдилась и этих слёз, а я стоял с мокрыми руками и соображал, что тут полагается делать. Обнять? Не мои годы и не то время. Уйти и сделать вид, что не заметил?

Я сел рядом.

— Я думала, я её убью, — сказала она в ладони. — Капаю, а она дышать перестала совсем, и я не знала, убирать или... а на вас смотреть нельзя было. Простите меня: я плохая медсестра, я в город уеду.

— Валя.

— Я правда уеду, я на год всего...

— Валя. Ты держала наркоз первый раз в жизни, и она проснулась вовремя и с головой. — Говорил я в стену напротив: девчонке легче, когда её не разглядывают. — Знаешь, сколько мужиков передержали бы эфир? Почти все.

Она подняла лицо. Мокрое, красное, глупое, замечательное.

— Правда?

— Правда. И вот ещё: завтра, часов в девять, покажешь мне, где у вас что лежит, шкаф за шкафом. А маску я тебя научу держать по-человечески.

В сенях на приступке сидел мужик и мял кепку. Услышав шаги, он встал так резко, что чуть не приложился о притолоку.

— Живы обе, — сказал я сразу, потому что тянуть тут — чистая пытка. — Дочь у тебя. Мария крови потеряла много, недели полторы пролежит у нас, и не спорь, а то будет хуже.

Открыв рот, он постоял... Потом сел обратно на приступку, мимо, боком, и стал искать кепку, которую держал в руке.

— Сурин моя фамилия, — сказал он зачем-то.

— Виктор Ильич. Иди лошадь распряги, она у тебя вторые сутки в хомуте.

Во дворе было черно и звёздно, лошадь переступила и вздохнула по-человечески. Пахло сеном и остывающей пылью — тем августом, какого в прежней моей жизни не случалось: видел я его из окна ординаторской.

Клавдия Матвеевна догнала меня в коридоре.

— Иди спать. Тут я до утра. Кабинет твой вторая дверь, там прежнего доктора диван.

— Разбудите, если матка расслабится или температура пойдёт.

— Разбужу, мальчишка. Не учи.

Кабинет оказался узкой комнатой в одно окно: стол со шкафом, пара стульев, а у стены — тот самый диван, продавленный посередине. Керосинку я нести не стал. Без неё вышло только лучше: темнота стояла ровная и мягкая, безо всякой больничной работы внутри.

Халат снять я забыл. Лёг как был, поверх покрывала, подложил под голову свёрнутый пиджак, а руки