Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

записку. Почерк Сабурова занимал бумагу значительно свободнее моего. Он сообщал, что Сомова представляет корнет, уже бывавший у меня по типографскому делу. Дальше стояли место и час завтрашней встречи. Место было нейтральным; добраться туда от дома можно было без отдельной экспедиции через половину города. Я перечитал записку и положил возле своего списка.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Знаете его?

— Знаю, — ответил я. — Недавно печатал ему билеты и программу.

Я дописал на листе возле первых трёх вопросов две строки из записки и зачеркнул сами вопросы. Остались другие: «Чего требует Сомов?», «Что именно считает оскорблением?», «Можно ли закончить объяснением?», «Собирается ли Сомов стрелять?» Ниже черты: «Если не договоримся: оружие, расстояние, порядок, врач». Возле врача уже стоял мой знак вопроса.

Я сложил лист.

— Благодарю вас, ваше сиятельство.

Илларион Петрович кивнул.

— Если завтра договоритесь, — сказал он, — большая часть сегодняшних вопросов вам не понадобится.

— Буду считать это лучшим результатом подготовки, — заверил я.

Глава 3

В понедельник мастерская работала с утра, и к тому времени, когда мне пришлось её оставить, отсутствие хозяина уже перестало быть событием. Я сказал Климову, что вернусь после обеда, поднялся в кабинет за сюртуком и взял лист, на котором со вчерашнего дня стояли вопросы к секунданту Сомова.

Встречались на нейтральной территории, в небольшой отдельной комнате при трактире. Стол здесь оказался рассчитан на четверых и занимал почти всё пространство между окном и стеной. На белёной печи темнела длинная трещина, возле окна стоял третий стул, явно принесённый из другой комнаты и забытый за ненадобностью. За дверью время от времени проходил половой; доски в коридоре отзывались на каждый шаг, потом снова становилось слышно, как в общем зале звякает посуда. На стол поставили воду и два стакана.

Корнет уже ждал меня. Несколько дней назад мы сидели друг против друга в конторе типографии и обсуждали, как уместить содержание благотворительного вечера в складную программу. Теперь перед ним лежали перчатки, передо мной — список вопросов, а предметом работы были два офицера и два пистолета. Мы поздоровались. Корнет придвинул стул, я сел напротив и положил лист рядом с локтем.

Первым на нём стояло: «Чего требует Сомов?» Я с этого и начал. Корнет изложил дело значительно короче Сабурова. Павел Дмитриевич услышал при посторонних, что он врёт. Слово было произнесено достаточно громко, свидетелей хватало, и теперь требовалось, чтобы Сабуров взял его назад. Я уточнил, чего именно должно касаться это отречение: самого слова или того смысла, который ему придал Сомов.

Корнет немного отодвинул стакан, стоявший перед ним, и объяснил подробнее. Второй куплет в требования Павла Дмитриевича не входил. Он не собирался заставлять Сабурова признавать правильность исполнения и не требовал от него суждения о своих музыкальных достоинствах. Речь шла о другом. При свидетелях прозвучало слово, которое можно было понять как обвинение во лжи. Именно это обвинение Павел Дмитриевич требовал снять.

Я посмотрел на лист. Сверху уже было записано со слов Сабурова: «Врёте песню». Чуть ниже я вчера написал: «Лжецом не называл».

— Если Николай Аркадьевич подтвердит, что честности Павла Дмитриевича не касался?

Корнет ответил подробнее. Подтверждение должно было быть таким же определённым, каким оказалось оскорбление. Сомов не соглашался принять объяснение, из которого следовало бы лишь, что они с Сабуровым по-разному поняли одно слово. Он хотел услышать, что его во лжи не обвиняли. Я записал на полях: «Во лжи не обвинял». Потом спросил о свидетелях.

Здесь тоже обнаружилась разница между тем, что требовалось для примирения, и тем, что требовалось для собственного достоинства. Объяснение с глазу на глаз Павлу Дмитриевичу было мало полезно: ссора произошла не с глазу на глаз. Если Сабуров снимет личный смысл своих слов, это должны услышать те, при ком они были сказаны, либо хотя бы люди из той же компании, чтобы новая версия произошедшего могла пройти тем же путём, каким уже прошла старая.

Эта часть была мне знакома гораздо лучше пистолетов. Репутация вообще обладала неприятным свойством: повреждали её при публике, а чинить почему-то всегда предлагали в частном порядке. Я спросил, устроит ли Сомова следующая формула: Николай Аркадьевич не обвинял Павла Дмитриевича во лжи, не сомневался в его честности, а его слова относились исключительно к исполнению песни.

Корнет попросил повторить. Я повторил медленнее. Он потянул к себе лежавший между нами лист бумаги и записал несколько слов. Перо оказалось слишком сухим; пришлось окунуть его второй раз. Потом корнет перечитал запись и сказал, что эта формула могла бы стать основанием для примирения, если Сабуров признает ещё и то, что употреблённое им выражение дало Павлу Дмитриевичу право счесть себя оскорблённым.

Вот здесь мы добрались до места, на котором вчера остановился Сабуров. Николай Аркадьевич был готов сколько угодно подтверждать честность Сомова. В неё он и сам не сомневался. Но извинение, превращавшее второй куплет в безупречное музыкальное достижение, он отверг бы ещё до конца первой фразы.

Я объяснил корнету эту границу. Сабуров может признать, что его выражение задело друга и было услышано не в том смысле, который он вкладывал. Может прямо подтвердить, что о личной лжи речи не было. А вот признание собственной неправоты относительно песни потребует от него сказать то, чего он не считает правдой.

Корнет провёл ногтем по краю стола. Его сторона тоже не собиралась требовать от Сабурова похвал вокальным способностям Сомова. Но Павел Дмитриевич хотел получить удовлетворение за нанесённое оскорбление, а не филологическую справку о переходном глаголе. Мне пришлось на секунду прикрыть лист ладонью.

За всю прежнюю жизнь я участвовал в переговорах из-за денег, собственности, публичных обвинений, сорванных обязательств и нескольких чужих разводов. Теперь двое взрослых мужчин приблизились к убийству друг друга настолько, что секундантам пришлось устанавливать, способен ли глагол «врать» управлять песней без ущерба для чести певца. Я убрал руку.

Формулу переписали ещё раз. «Николай Аркадьевич подтверждает, что Павла Дмитриевича во лжи не обвинял и в его честности не сомневается; сказанное относилось исключительно к исполнению песни. Само выражение, поскольку оно было понято иначе, он готов признать причиной справедливой обиды».

Последние слова я обвёл карандашом. Именно их предстояло проверить на Сабурове. Корнет перечитал всю фразу от начала до конца. Его перо осталось лежать поперёк листа. Эту формулу он согласился передать Сомову как возможное основание для прекращения дела. Но решения сегодня быть не могло. Мы представляли стороны, а не заменяли их.