Капралъ - Геннадий Борчанинов

солдат всё время занят, шагает, тащит, ворочает, мёрзнет, думает, чем бы набить брюхо, а на зимних квартирах у него заводится свободное время, которое большинству солдат девать некуда, и энергия превращается в дурость.

Ещё и наличие в Фридрихштадте корчмы с хлебным вином усугубляло дело, будь это глухая деревня, в этом плане всё было бы проще. Но хлебное вино здесь было, дрянное, зато дешёвое, и уже на вторую неделю зимовки я недосчитался двух казённых одеял.

Считать я выучился быстро и точно, безо всякого калькулятора, память натренировалась вместе с навыком. Уже к вечеру я выяснил, что одеяла утащили в корчму два солдата из соседней артели, тихие вологодские мужики, от которых я ничего подобного даже и не ждал. По артикулу им обоим полагались шпицрутены, и мне достаточно было сказать только слово Климову, чтобы обоих прогнали через строй.

Я не сказал. К телесным наказаниям у меня отношение особое, так что сводил обоих к шинкарю, постоял рядом, пока они, потея и переминаясь с ноги на ногу, выкупали одеяла обратно за полторы цены, и выписал каждому по три наряда на выгребные ямы. А потом собрал капральство и объявил, что казённые вещи я теперь буду тоже считать, до последней пуговицы.

Капральство взвыло, но вещи пропадать перестали, во всяком случае, у нас.

С корчмой же было чуть сложнее, запретить её я не мог, да и не хотел, в солдатской жизни радостей маловато. Но после первой драки с местными я запретил ходить туда поодиночке и оставаться после наступления сумерек.

Гаврила Игнатьевич моё усердие заметил быстро и взялся за моё обучение сам, точно как в прошлом году, когда учил меня махать тесаком.

— Иваныч тебя головы считать выучил? — спросил он, когда я заявился в ротную канцелярию с ведомостью. — Добро, добро… Только рота, капрал, это не только солдаты, вот где рота вся. На бумаге.

Он разложил передо мной табели, и я погрузился в них с той же дотошностью, с какой выискивал несоответствия в бумагах Клеркера.

По списку в роте значилось сто сорок душ, на довольствии — сто пятьдесят две, в строю ежедневно я видел в лучшем случае сотню. И все числа сходились, потому что каждый день кто-то прибывал и убывал, в лазарет, в командировки, в караул, ещё куда-нибудь.

— Главное, Вася, чтобы бумажки с бумажками у тебя сходились, — наставительно говорил фельдфебель.

— А с правдой? — спросил я.

— Не обязательно, — хохотнул Климов. — Правда дорого казне встаёт.

Он ткнул пальцем в табель, в которой были учтены наши мундиры. По табели мундир солдату полагался один на три года, и всё это время числился новым, даже если от мундира остался один воротник. Вот и вся загадка, над которой я бился ещё прошлой зимой.

— Ведомости читать я тебя выучу, — сказал фельдфебель. — Только бумага эта что ружьё, в людей попусту не тычь, не то худо будет и тебе, и другим. Думаешь, не знаю я, чем ты тогда у подпоручика занимался? Знаю, как не знать. Понимаю даже, почему и зачем, только шею зазря не подставляй, других за собой же потянешь.

Я потупился, глядя в ротные ведомости. Ладанка с моими шпаргалками враз потяжелела.

— И ещё одно, — сказал он. — В полки нынче бумаги идут. Сверху, про фельдмаршала и всё, что при нём было. Ты парень заметный, Гусев. Так что пока лучше бы не высовывайся.

— Понял. Спасибо, Гаврила Игнатьич, — сказал я.

— Шибко умных армия не любит, Вася, с шибко умных дорого она спрашивает, — добавил он. — Вот и много думать не надо, надо соображать, понял?

Не понял, но на всякий случай кивнул.

Иваныч тем временем шёл на поправку. Вернее, это он так говорил.

В полковом лазарете, который расположился на окраине города в пустом амбаре, я бывал через день. Карл Францевич однажды отвёл меня в сторонку.

— Скажу вам, ему пока не говорил. Жила была порвана, срослась плохо, к строевой службе капрал не годен, — тихо сказал он, поглядывая на перегородку. — По весне будем списывай, с прочими увечными.

За перегородкой было тихо. Слишком тихо. Иваныч всё слышал, каждое слово.

В тот же вечер я истопил хозяйскую баню и приволок туда старика.

— Ишь ты, удумал… — ворчал он, пока я помогал ему стянуть рубаху. — Сам сниму, отстань ты…

— Ага, — согласился я. — Иди, ложись.

Спина у него была исполосована шрамами не в пример сильнее моей, белые тонкие линии почти сливались в сплошную массу рубцов. Поротый, и не раз, и прошёл он не через одну сотню шпицрутенов. Бурная, видать, молодость была у старика.

Я хорошенько его пропарил, потом достал мазь из гусиного жира с перцем, купленную у хозяйки, начал втирать. Иваныч только кряхтел и сопел, уткнувшись лбом в руки. Уже потом, когда мы сели в предбаннике с корчагой кваса, он вздохнул и уставился в стену потерянным взглядом.

— Спишут меня, Вася. А куда я пойду-то? Я ж в полку, сколько себя помню, — глухо сказал он. — У меня и родни-то никакой нет. Сын был, тебе, наверное, погодок. Так и того в шведскую войну осколком убило…

Я не ответил, только вздохнул тяжело. Нечего было отвечать.

А через несколько дней он подозвал меня в лазарете.

— Завтра в строй выхожу, — сказал он спокойно, как о погоде.

— Иваныч, тебе нельзя. Доктор сказал…

— Как сказал, так и забудет, — перебил он меня. — Он хоть и немец, а понимание имеет, бумагу придержит покамест. А ты, Вася, сам гляди, хочешь — капитану доложи, что капрал Монастырский к службе не годен. Твоё право. Даже, наверное, долг твой.

И посмотрел на меня. Спокойно.

— Ничего я не видел, — сказал я. — И не слышал.

— Вот и славно, — сказал Иваныч.

На следующий день он вышел на утренний развод, в полной амуниции, с фузеёй, прямой, как сержантский протазан. Все думали, что это выправка, один только я знал, что прямой он был, потому что согнуться уже не мог.

Климов оглядел его долгим взглядом, нахмурился.

— В строю, значит? — спросил он.

— В строю, Гаврила Игнатьич, — кивнул старик.

— Ну и хорошо, — сказал фельдфебель, а вся рота сделала вид, что поверила.

Капральство снова стало двухголовым, как орёл на гербе. Иваныч стоял на капральском месте