Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

Это гордая и одинокая судьба – быть пиявкой из нержавеющей стали: возможно, ты один такой на свете. Так оправдывай же свою репутацию! Преследуй их! Осушай их! Оставь свои отметины на тысяче стальных глоток!

И он был прав. Он всегда прав. И знает о таких вещах больше, чем я.

– Кеннингтон! – Его тонкие, бескровные губы улыбнулись. – О, какая между нами была дуэль! Он был последним человеком на земле, а я – последним вампиром. Десять лет я пытался его выпить. Я добирался до него дважды, но он был из Старого Света и знал нужные меры предосторожности. Узнав о моем существовании, он сразу же приказал всем роботам вооружиться деревянными кольями – но у меня в те дни было сорок две могилы, и они меня так и не нашли. Хоть и подошли очень близко…

Но по ночам – ах, по ночам! – он хохотнул. – Тогда мы менялись ролями! Я становился охотником, а он – добычей!

Я помню, как лихорадочно он разыскивал последние ростки чеснока и аконита, помню линии сборки распятий, которые он заставлял работать круглосуточно – будучи неверующим! Мне было искренне жаль, когда его настигла мирная смерть. Не столько потому, что мне так и не удалось его как следует осушить, столько потому, что он был достойным соперником и подходящим врагом. Какая между нами шла игра!

Его сиплый голос ослаб.

– Он спит менее чем в трех сотнях шагов отсюда, побелевший и сухой. Под большим мраморным надгробием у ворот… Пожалуйста, собери завтра розы и возложи туда.

Я пообещал, что сделаю это, потому что он роднее для меня, чем любой бот, невзирая на внешние различия. И я должен сдержать слово прежде, чем этот день сменится вечером, хоть меня и ищут там, наверху, ведь так велит моя природа.

* * *

– Будь они прокляты! – Этим словам меня научил Фриц. – Будь они прокляты! – говорю я. – Я поднимаюсь наверх! Берегитесь, смирные боты! Я пройду меж вами, и вы меня не узнаете. Я присоединюсь к поискам, и вы посчитаете меня одним из вас. Я соберу красные цветы для мертвого Кеннингтона, стоя с вами плечом к плечу, и Фриц улыбнется, узнав об этой шутке!

Я поднимаюсь по растрескавшимся и полым ступеням; восток уже разливает сумерки, а глаз солнца наполовину смежился на западе.

Я выхожу наружу.

Розы живут на стене через дорогу. На длинных, извилистых трубках плетей, с головками, что ярче любой ржавчины, они горят, точно тревожные сигналы на панели управления, но влажно.

Одна, две, три розы для Кеннингтона. Четыре, пять…

– Что ты делаешь, бот?

– Собираю розы.

– Ты должен искать роборотня. Тебя что-то повредило?

– Нет, я в порядке, – отвечаю я и парализую его, коснувшись плеча. Замкнув цепь, я пью из его вит-ящика, пока не насыщаюсь.

– Роборотень – это ты! – слабо выговаривает он.

И с грохотом падает.

…Шесть, семь, восемь роз для Кеннингтона, мертвого Кеннингтона, мертвого, как бот у моих ног, – и даже более мертвого – ибо некогда он жил полноценной органической жизнью, больше похожей на жизнь Фрица или мою, чем на их жизни.

– Что здесь произошло, бот?

– Он остановился, а я собираю розы, – отвечаю я.

Ко мне подошли четыре бота и Контролер.

– Вам пора уходить отсюда, – говорю я. – Скоро наступит ночь, и роборотень выйдет на охоту. Уходите, или он прикончит вас.

– Это ты его остановил! – говорит Контролер. – Это ты – роборотень!

Я прижимаю охапку цветов к груди одной рукой и поворачиваюсь к ним. Контролер, большой бот специальной сборки, подходит ко мне. Остальные приближаются с других сторон. Он послал зов.

– Ты – странное и ужасное создание, – говорит он, – и тебя следует утилизировать ради блага общества.

Он хватает меня, и я роняю цветы Кеннингтона.

Я не могу выпить его. Мои катушки почти полны, а у него специальная изоляция.

Их уже десятки вокруг меня, боящихся и ненавидящих. Они утилизируют меня, и я лягу рядом с Кеннингтоном.

«Ржавей с миром», – скажут они… Мне жаль, что я не сдержу данное Фрицу обещание.

– Отпустите его!

Нет!

Закутанный в саван, разлагающийся Фриц стоит в дверях мавзолея, шатаясь, хватаясь за камни. Он всегда знает…

– Отпустите его! Это приказываю я, человек.

Он бледен и задыхается, и солнечный свет творит с ним ужасные вещи.

…Древние контуры щелкают, и я неожиданно обретаю свободу.

– Да, хозяин, – говорит Контролер. – Мы не знали.

– Схватить этого робота!

Фриц указывает на него дрожащим костлявым пальцем.

– Это он – роборотень, – выдыхает он. – Уничтожьте его! Тот, что собирал цветы, подчинялся моему приказу. Оставьте его со мной.

Он падает на колени, и последние копья солнца пронзают его плоть.

– И уходите! Уходите все! Быстро! Я приказываю, чтобы ни один робот больше никогда не посещал кладбищ!

Он распадается, и я знаю, что на пороге нашего дома остались лишь кости и лохмотья сгнившего савана.

Фриц сыграл последнюю свою шутку – сыграв человека.

Я отношу розы Кеннингтону, а молчаливые боты тем временем навсегда уходят через ворота, унося с собой покорного Контролера. Я кладу розы у подножия памятника – памятника Кеннингтону и Фрицу – последним странным, по-настоящему жившим созданиям.

Теперь неутилизированным остаюсь только я.

В последнем свете солнца я вижу, как они пронзают вит-ящик Контролера колом и закапывают его на перекрестке.

А потом торопливо возвращаются в свои башни из стали, из пластика.

Я собираю то, что осталось от Фрица, и отношу вниз, к его гробу. Кости хрупки и молчаливы.

…Это очень гордая и одинокая судьба – быть пиявкой из нержавеющей стали.

Слово Желязны

«В какой-то момент я начал выдавать очень много рассказов, так много, что Сил [Голдсмит] предложила публиковать по две штуки в номере, чтобы израсходовать запас, и печатать второй под псевдонимом. В качестве nom de typewriter [48] она предложила «Гаррисон Денмарк». Я согласился, и этот рассказ, моя первая попытка написать что-нибудь относительно комичное, вышел под этим псевдонимом. Мне и в голову не приходило, что автором этого текста могут посчитать Гарри Гаррисона, который в то время жил в датском городе Снеккерсон и написал «Крысу из нержавеющей стали» [49]. Но это пришло в голову Гарри, и он опубликовал письмо, в котором заявил, что рассказ написал не он. Не знаю, поверил ли он мне, когда позже я сказал ему, что мне это и в голову не приходило. Но мне это и в голову не приходило» [50].

Примечания

Йейтс писал о «гордых и одиноких вещах» в 1907 году, а Уолтер Макфарлейн написал «это гордая и одинокая судьба – быть человеком» в своем научно-фантастическом рассказе 1947 года «To Watch the Watchers» («Сторожить