Клондайк - Андрей Васильевич Саломатов

Он подсчитал, что они дважды засыпали, три раза Танька подливала в плошку масла, четыре раза приносила ему картошку и воду, один раз он ползал в сортир и промучился там минут сорок, пытаясь пристроиться над выгребной ямой в тесной, как собачья будка, норе.

Затем они молча лежали. Танька что-то мурлыкала, прижималась к нему горячим телом, и в какой-то момент Алексей даже поймал себя на том, что прикосновения катакомбной дикарки возбуждают его, но потом сам же и возмутился этой нелепой мысли. За время пребывания здесь он научился расчленять царящий здесь смрад на отдельные фрагменты и сейчас отчетливо ощущал запах ее немытого тела — так пахнут только норные дикие звери.

«И зачем я приперся в Разгульное? — машинально почесывая то голову, то залезая под мышки, уже не в первый раз пожалел Зайцев. — Пощупать какие-то мифические корни? Посмотреть, в каких условиях начиналась моя экскурсия в этот мир? Посмотрел. Какие там корни! Все давно обрублено, и любой мой московский знакомый мне куда ближе всех сибирских родственников, вместе взятых. Есть только одно родство — похожесть существования, общая среда обитания. Какой к черту тюлень родственник медведю? Когда это было? Один живет в океане, другой — в лесу. Зов крови — это глупая, неизвестно кем и когда придуманная, сентиментальная туфта. Отец никогда не стремился назад в Разгульное. Он, конечно же, знал, почему, но молчал. Говорить о таких вещах просто не принято и опасно. Сам же в работе много раз использовал этот прием, психотерапевт хренов. Говорил клиенту, что сила человека в его корнях и традициях. Чья-то — возможно. Но я! Я-то как попался на эту дурацкую удочку? — Алексей тяжело вздохнул. — Ну, вот и выяснилось, что я «безродный космополит». Стоило ли ехать в такую даль, на историческую родину, чтобы еще раз убедиться, что дважды два — четыре, и только четыре?»

Чтобы лишний раз не рвать душу, Алексей заставил себя думать о возвращении в Москву. Когда же в очередной раз он погрузился в дрему, ему приснился странный лубочный город с большим количеством златоглавых церквей, раздрызганных кабаков и деревянных сортиров. По дощатым тротуарам в обе стороны, непрерывным потоком ползли нормально одетые люди с сумками и дипломатами, авоськами и чемоданами. У одних поклажа была приторочена, как у вьючных животных, к спинам, другие волокли ее за собой. Все они были слепыми, с пустыми глазницами и спекшимися веками. Все напоминали цирковых пресмыкающихся, для смеха разодетых в человеческие одежды. Зрелище было апокалипсическим, и Зайцев даже остановился, чтобы перевести дух. «Постойте, — обратился он к ближайшему «пешеходу». — Пожалуйста, скажите, что это за город?» «Кудияровка», — не сбавляя скорости и не поворачивая головы, бросил слепой.

«Так вот он каков Китеж-град этих несчастных калек», — подумал Алексей и осмотрелся. Совсем страшно ему стало, когда он понял, что ползет вместе со всеми, но понятия не имеет, куда и зачем. Причем у Зайцева это получалось легко и просто, словно он передвигался таким образом с самого рождения.

Как Алексею представлялось, от кудияровцев он отличался только тем, что был зрячим. Мысль о собственном превосходстве грела душу, но чтобы в этом окончательно удостовериться, он отполз в сторону и прикоснулся пальцами вначале к одному глазу, затем к другому — на месте глаз оказалась гладкая кожа без каких-либо признаков глазных яблок и век. «Что это?! — в ужасе вскрикнул он и едва не вскочил на ноги. — Я же вижу!» Зайцев судорожно вцепился в плечо проползавшего мимо кудияровца с рюкзаком на спине и истошно заорал ему прямо в лицо: «Я вижу!» «Это тебе только кажется», — освобождаясь от его хватки, шелестящим голосом старосты проговорил кудияровец.

Алексей вынырнул из кошмарного сна, как из ледяного омута, с ощущением, что освободился от смертельной опасности. Но, оглядевшись, сразу вспомнил, куда его занесла нелегкая, и застонал от нахлынувшей безысходности. Он чувствовал себя заживо и навечно замурованным в канализационной трубе и никак не мог понять: за что, зачем и есть ли хоть какая-то возможность отсюда выбраться.

Проснувшись, Зайцев случайно разбудил Таньку, которая тут же приподняла голову и хриплым со сна голосом спросила:

— Чего тебе?

— Ничего, — ответил он и торопливо добавил: — Кто у вас здесь самый старший?

— Знамо кто, староста, — снова укладываясь, разочарованно сказала хозяйка норы.

— Если он прикажет, меня отпустят? — не отставал Алексей.

— Неа, — ответила Танька. — У нас сообча решают.

— Да когда вы успели сообча-то? Позови старосту! Мне надо с ним поговорить.

— Не поползет, — лениво ответила Танька и нарочито громко зевнула. — Чего ему зря ползать? Ты же не тот стояк.

— Тогда какого черта вы меня здесь держите?! — снова сорвался на крик Зайцев.

— Не выведешь нас, так гнев Божий отведешь. Нам и время Великого затишья стояк принес.

— Значит, здесь уже бывали стояки? — оживился Алексей.

— Бывали, — ответила хозяйка. Она запустила руку под подстилку, пошарила там и вытащила на свет небольшой блестящий предмет из того, верхнего, мира, в который Зайцев так отчаянно стремился вернуться. Это оказалась солдатская кокарда.

Алексея даже прошиб пот от чудовищной догадки, и он не сразу решился спросить, где тот человек, что носил ее на фуражке? Ему вдруг привиделся даже не этот несчастный солдатик, от которого, по-видимому, осталась одна алюминиевая кокарда. Он очень ярко представши следующего бедолагу, которому показывают его — зайцевскую — фляжку, ружье или перочинный ножик.

— Вы что, убили его? — тихо спросил он.

— Господь с тобой, мы богоносцы, — искренне возмутилась Танька и показала глазами на потолок. — Сам ушел. Убег, значит. Поэтому тебя Мишка и не отпущает. Чтобы, как сказано в священной книге: «И придет стояк, и отворотит от нас беду, и умилостивит Бога, и перестанет Бог гневаться».

— Да нет в ваших священных книгах этих слов, дурят вашего брата! — горячо проговорил Зайцев и с нарастающим возмущением продолжил: — И никакие они не священные. Я обманул старосту, я умею читать. Позови его, я все ему расскажу... хоть весь устав от корки до корки прочитаю. Вы сидите в этой помойной яме, жрете одну картошку, гадите под себя, а там!.. — От одной мысли, как хорошо ему было в том мире, откуда он пришел, у Алексея свело челюсти. Он хотел было коротко и красочно описать, какая замечательная жизнь наверху, но Танька огорошила