Эхо отражений - Геннадий Борисович Марченко

успел понять, у этой женщины неплохое реноме, коль она такие балы устраивает, и наверняка имеются какие-то серьёзные покровители в бизнесе и властных структурах. Хотя эти покровители, скорее всего, себя не афишируют.

— Я тебя ещё не во все детали посвятила, — её голос вывел меня из состояния задумчивости. — Запоминай… Делегация из Лондона 11-го сентября 1772 года остановится на постоялом дворе на Адмиралтейской стороне. На каком именно — увы, не скажу. Но что на Адмиралтейской стороне — это точная информация, из документально подтверждённых источников. Мониторь ситуацию. Как узнаешь, в каком именно — переселяйся туда же. Молоток будет храниться в специальной шкатулке с изображением Всевидящего Ока. Кстати, первое официальное упоминание Всевидящего Ока (или лучезарной дельты) как масонского символа относится к 1772 году.

— А если они ни на минуту не оставят свой молоток без внимания?

— Так, скорее всего, и будет. Но и на этот случай у меня есть план, с которым я тебя позже познакомлю. Теперь слушай дальше…

В третьем часу утра, когда был-маскарад давно закончился, я покинул дворец Елагина с головой, гудевшей от обилия полученной информации. Ещё и спать хотелось неимоверно. Последним вопросом, который мы обсудили, стал перевод денег на мой банковский счёт. Естественно, на зарубежный, причём в стране, где твой вклад не заморозят. Ланская предложила мне на пару дней слетать в Узбекистан, чтобы открыть счёт в одном из местных банков, и даже вручила инструкцию, как это сделать.

Маруся лично отвезла меня домой, благо мосты, которым мы выбирались с Крестовского и Васильевского островов в центр города, не были разводными.

— Ваня, ну хватит дуться, — как ни в чём ни бывало сказала она, когда мы выехали с территории дворца. — Хочешь, поедем ко мне?

— Не хочу, — буркнул я. — И вообще, у меня сейчас одно желание — как следует выспаться.

— Ты пойми, дурачок, Ирина Витальевна — большой человек, и бодаться с ней — себе дороже. Она могла бы при желании давно стать депутатом Государственной Думы, только ей это не нужно. У неё и без того такие связи, что тебе и не снились.

— Я об этом уже догадался.

— Тем более… Просто делай то, что она говорит — и будешь в шоколаде.

— Если я до этого шоколада доживу.

— Тут уж как повезёт, — не стала успокаивать меня обладательница «Теслы». — Хотя лучше ещё и самому приложить усилия. Как у нас говорится, на Бога надейся — а сам не плошай.

— Или грудь в крестах — или голова в кустах, — добавил я.

— Вот-вот… Так что подумай. И подготовься как следует, не филонь этот месяц. Не забудь, завтра в семь вечера ты должен быть у профессора Мезенцевой.

Хорошо, что входную дверь изнутри не закрыли, ну да я соседей предупредил, что буду поздно. В квартире стояла мёртвая тишина, пока я прокрадывался в свою комнату.

М-да… Без зеркала помещение выглядело как-то сиротливо. Эх, не уберёг… А что я мог сделать? Что мог противопоставить женщине, обладающей такой властью и не останавливающейся ни перед чем на пути к своей цели? Жаль, конечно, эти ночи я бы потратил на встречи с Катенькой. А может, ещё куда бы махнул, я ж всё-таки человек любознательный.

Проснулся в начале 11-го утра, причём гола всё ещё была какой-то тяжёлой. Но решил обойтись без таблеток.

— Ой, Ваня, а вчера какие-то люди приходили, двое, —встретила меня в коридоре Тамара Яковлевна, когда я пошёл принять душ. — Ты только за порог — а они тут как тут. Сказали, что они из «Русского музея», куда должны доставить зеркало из твоей комнаты на эту… как её… А, реставрацию! Мол, ты в курсе. Даже документ один показал, что он является сотрудником музея. Причём дверь твою открыли своим ключом. Вроде как его ты им тоже дал.

— Да, спасибо, Тамара Яковлевна, — вздохнул я. — Так всё и было. Отреставрируют — и вернут обратно.

Этим же вечером я переступил порог квартиры профессора, сотрудника «Эрмитажа» Ольги Петровны Мезенцевой, являвшейся специалистом в области XVIII века. Ей предстояло дать мне несколько консультаций по этикету, манере общения, да и вообще на пальцах объяснить, что собой представляла та эпоха. Во всяком случае, в России во времена Екатерины II.

Причём в подробности все этой катавасии с зеркалом она не была посвящена. По легенде, озвученной мне Ланской, я с помощью краудфандинга[1] собирал деньги на костюмированный фильм о той эпохе, а Ирина Витальевна мне решила помочь, оплатив консультацию Мезенцевой.

Если бы в наше время существовала аристократия в том виде, в котором мы привыкли её видеть в исторических книгах и фильмах, то моя наставница с лёгкостью могла бы претендовать на этот почётный статус. Войдя в её квартиру на Литейном, я словно бы попал лет в дореволюционную Россию. И это касалось не столько обстановки, сколько внешнего вида Мезенцевой и её манеры держаться.

Всё, что я услышал на первой встрече от Ольги Петровны, наверное, мог бы найти и в интернете. Ланская мне, кстати, посоветовала в сети поискать дополнительные материалы. Но профессорша рассказывала так интересно, что напомнила мне Эдварда Радзинского в юбке — как-то пару раз смотрел запись его выступления в Ютубе. Не забывал я и конспектировать по старинке — ручкой в общей тетради. Оказывается, я ещё помнил, как это делается, хотя почерк со школы у меня так и остался ужасным.

Всё свободнее время я должен был теперь посвящать не просто зазубриванию, а изучению услышанного и записанного материала. Я должен был пропустить всё это через себя, как мясорубка пропускает мясо, превращая его в фарш.

Примерно неделю спустя после того, как передо мной была поставлена задача, я уже снова посещал педагога по французскому языку. И это был мужчина. Вацлав Казимирович Ковальский. Как я понял, поляк по происхождении, тем не менее, прекрасно знавший французский. Тем более, что преподавал его в университете, а в нулевых несколько лет жил во Франции, где женился на местной, правда, потом развёлся. Но зато у него теперь два паспорта — российский и французский. Это он мне сам рассказал за «рюмкой чая».

Как оказалось, Вацлав Казимирович дюже уважал клюквенную настойку собственного изготовления. Надо заметить, весьма неплохую, хоть я и не считаю себя экспертом в данном вопросе. Однако норму Ковальский знал, и языку Вольтера и Бонапарта обучал меня