"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он встал и подошёл к окну.

— Год назад я на коллегии читал вслух приложение про омутника и был очень собой доволен. И вот я думаю: если человек, который тогда читал вслух, сегодня без затруднения пишет неправду о собственной управе, — то что с ним будет ещё через год?

Ремизов молчал.

— Не отвечайте, — сказал Тучков-Заречный. — Я не жалуюсь и не каюсь. Я просто хочу, чтоб один человек в этом городе про это знал.

Он обернулся.

— Теперь знает.

Из шестисот похищенных единиц вернули девяносто четыре.

Их находили по конторской книге Гурьева — у знахарей, у отставных служителей, у двух аптекарей, у купца, который держал гильдейские расчёты в шкафу за стеклом, потому что они красиво выглядели.

Остальные пятьсот с лишним разошлись за одиннадцать лет неизвестно куда.

— Их и не найдут, — сказала Милава Ратмировна. — Половина сожжена, половина лежит по сундукам, и владельцы будут молчать до смерти.

— А опись?

— Опись восстанавливают по передаточному реестру, — сказала она. — Шестеро писарей, до конца года. Это, Андрей Ильич, теперь называется «работы по реестру Пыжова».

Она поставила чашку.

— Меня перевели.

Ремизов поднял голову.

— Куда?

— В хранилище, — сказала Милава Ратмировна. — Старшей по описям. Это, если считать по чинам, повышение.

— А если не по чинам?

— А если не по чинам, то меня убрали от вас, — сказала она. — Ко мне больше не приставлен никто, и я больше не приставлена ни к кому. Связь Гильдии с управой будет держать другой человек.

— Кто?

— Не знаю, — сказала она. — Мне сообщат.

Она надела перчатки, и Ремизов в третий раз за полтора года заметил, как тщательно она застёгивает каждую пуговку.

— Я, между прочим, довольна, — сказала Милава Ратмировна. — Девятнадцать лет я считала ведомости, чтобы они сходились. Теперь я буду считать их, чтобы они были верны. Это разные занятия, и второе мне нравится больше.

Она пошла к двери.

— Милава Ратмировна.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За тетрадь про речную чудь, — сказал Ремизов. — Полтора года назад. Вы её принесли, когда никто не просил.

Она постояла спиной к нему.

— Я тогда думала, что делаю вам одолжение, — сказала она. — Хорошего вечера, Андрей Ильич.

Онисим ушёл со службы в апреле.

Ему было под семьдесят, он прослужил при втором ярусе пятьдесят три года, из них тридцать один — один, и Гильдия положила ему двадцать четыре рубля пенсиона и комнату в той же богадельне в Заречье.

Ремизов приехал в архив в последний его день.

Старик сидел в каморке, где всё уже было увязано в два узла, и на коленях у него лежала грифельная дощечка.

Ремизов написал: «Вы жалеете?»

Онисим прочёл, покачал головой и написал: «Нет. Я устал».

Потом стёр и приписал: «Я пятьдесят три года подавал связки и ни одной не прочёл».

«Отчего?»

«Мне нельзя. Я служитель».

Он посмотрел на Ремизова и вдруг усмехнулся — первый раз за всё знакомство.

Он стёр дощечку и написал крупно, старательно:

«Магистр был первый, кто спросил меня, что я подаю. За пятьдесят три года».

Ремизов долго смотрел на эту строку.

Потом написал: «А второй?»

Онисим прочёл, поднял на него водянистые глаза и указал грифелем — просто ткнул в его сторону, коротко, и опустил руку.

В зале на Соборной вопрос решили девятого апреля.

Ремизова туда не звали, и он узнал от Забелы, приехавшего в управу вечером того же дня.

Магистр сел, не снимая пальто, и заговорил не сразу.

— Проба признана состоявшейся, — сказал он. — Отклика не получено. Вопрос об обратном переходе отложен до окончания срока договора.

— То есть до пятого года.

— До пятого года, — сказал Забела. — Формула ваша прежняя: по истечении пяти лет Гильдия хлопочет о государевом соизволении. Ничего не отнято, Андрей Ильич. Просто ничего и не прибавилось.

Ремизов кивнул.

Он думал, что ему будет хуже. Оказалось — никак: он выслушал и почувствовал только усталость, как после долгой дороги, в конце которой стоит тот же дом.

— Вы голосовали один?

— Я голосовал один, — сказал Забела. — Трое против. Пятое кресло пусто.

— Кого поставят на место Ольхина?

— В том и дело, — сказал магистр. — Ставят из столицы, и ставят долго — год, полтора. И, поверьте мне, поставят такого, чтоб зал больше не делился надвое.

Он застегнул пальто.

— Я вам не помощник, — сказал он. — Я один против троих, и всякий раз, когда я за вас говорю, вы у них становитесь дороже. Я это понял в феврале и потому буду молчать.

— Разумно.

— Это не разумно, это подло, — сказал Забела. — Но иначе я через год вылечу, и тогда за вас не скажет никто.

Уже в дверях он остановился.

— Одно я всё-таки сделал, — сказал он. — Я подал в столицу запрос о новой пробе. С девятью чародеями, как по расчёту, а не с тремя.

— Ответят?

— Года через два, — сказал магистр. — Такие запросы лежат долго. Но он будет лежать, а не отсутствовать. Я, знаете, у вас перенял: положить бумагу и ждать.

Дуняша к весне читала бегло и требовала настоящих бумаг.

Ремизов приносил ей из управы то, что можно: отношения из благочиния, объявления, старые описи вещей. Она читала вслух, водя пальцем, и на каждой второй строке останавливалась спросить, что значит слово.

— «Приобщено к делу», — прочла она однажды. — Это как?

— Это значит: положено в дело и больше не потеряется.

— А если потеряется?

— Тогда, — сказал Ремизов, — кто-нибудь через двадцать лет сосчитает записи по годам и заметит, что не сходится.

Дуняша подумала.

— А если не сосчитает?

Степанида, гремевшая у печи, обернулась.

— Ты гляди, — сказала она. — Она у тебя лучше Гриньки спрашивает.

— Гринька так же спрашивал, — сказал Ремизов. — Полтора года назад.

Он посмотрел на девчонку, водившую пальцем по строке.

— Если не сосчитает, — сказал он, — то бумаги не станет. А раз бумаги не станет, то и того, о чём она была, тоже не станет. Через сто лет никто и не узнает, что оно было.

Дуняша нахмурилась.

— Это плохо?