"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Оттого, что городовых он увидит из окна, — сказал Ремизов. — Он девятнадцать лет ходит через этот двор. Он знает, кто там бывает и в какое время.

— И что вы предлагаете?

— Предлагаю, чтоб к нему пришли из канцелярии. С бумагой.

Пыжов подумал.

— Он поймёт, что бумага не та.

— Он её сначала прочтёт, — сказал Ремизов. — Он девятнадцать лет читает бумаги первым делом. Пока читает — его берут.

Столичный посмотрел на него.

— Вы это придумали только что?

— Я это придумал в ноябре, — сказал Ремизов. — Только тогда мы всё сделали наоборот, и человек ушёл, а квартальный погиб.

Пыжов помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — И вот что, Андрей Ильич. Вы при взятии не присутствуете.

— Знаю.

— Вы отстранены и останетесь отстранённым до конца.

— Знаю.

— И в моём донесении, — сказал Пыжов, — вас не будет.

Ремизов кивнул.

— Вы не спрашиваете почему, — сказал столичный.

— Не спрашиваю.

— И всё-таки я скажу. — Пыжов собрал бумаги. — Ежели в донесении будет ваше имя, то первым же вопросом станет, отчего отстранённый вёл дознание. И тогда всё, что мы собрали, придётся защищать, вместо того чтоб им пользоваться.

— Я это понимаю лучше вас, — сказал Ремизов. — За полтора года я дважды прятал главное в приложение.

Гурьева взяли двадцать шестого февраля, у него дома, вечером.

Он не сопротивлялся, не удивился и попросил разрешения переодеться.

В квартире нашли триста восемнадцать рублей, конторскую книгу с записями продаж за девять лет — аккуратную, с датами и суммами, — и в нижнем ящике письменного стола, под бельём, нож для бумаги с тонким длинным лезвием и стальную линейку.

Связки о переносах не нашли.

— Я её сжёг, — сказал Гурьев на второй день.

Он сидел прямо, положив руки на колени, и говорил ровным канцелярским голосом, каким читают циркуляры.

— Отчего?

— Оттого, что она была тонкая, — сказал он. — Двенадцать листов. Её нельзя было продать: за такое никто не даст. И держать её было нельзя.

— Что в ней было?

— Я не читал.

— Аполлон Аполлонович.

— Я не читал, — повторил Гурьев, и в первый раз в его голосе появилось что-то живое — обида. — Ваше высокородие, я девятнадцать лет служу и ни одной бумаги не прочёл сверх надобности. Я их считаю, ношу и записываю. Читать — это не моё дело.

Ремизов помолчал.

— Расскажите про восемнадцатое.

Гурьев сложил руки иначе.

— Он третью неделю сидел по вечерам, — сказал он. — Я знал, что он сверяет. Я думал: пусть сверяет, ему двадцать два тома на полгода. А восемнадцатого утром он потребовал у меня передаточный реестр.

— Требовал?

— При двух писарях, — сказал письмоводитель. — Сказал: принесите к завтрему.

— И вы поняли.

— И я понял, — сказал Гурьев. — Опись он мог сверять до Пасхи и ничего бы не нашёл, потому что вырезано чисто. А передаточный — это конец. Там всё.

Он поправил манжету.

— Я уехал в пять, как было назначено, и вышел у заставы, и вернулся пешком. Я вошёл в третьем часу. Я думал взять реестр и подчистить.

— А он был там.

— Он был там, — сказал Гурьев. — Со свечой, в самом конце, на стремянке. Он меня не слышал. Я стоял и смотрел на него, наверное, минуту.

Он замолчал.

— Что было дальше?

— Он обернулся, — сказал письмоводитель. — И сказал: «А, Аполлон Аполлонович. Вы кстати». И полез вниз со стремянки, чтоб идти со мной за реестром.

Ремизов ждал.

— Он был спиной, — сказал Гурьев. — Он спускался и был ко мне спиной. И у меня в руках была линейка, потому что я всегда ношу линейку.

Он поднял глаза, и в них не было ни ужаса, ни раскаяния — только тщательное, канцелярское недоумение.

— Он даже не рассердился, — сказал Аполлон Гурьев. — Вот чего я не понимаю до сих пор. Он всё уже знал и не рассердился. Он сказал «вы кстати».

Свечу он поставил сам.

Он сказал это между делом, отвечая на десятый или одиннадцатый вопрос, и Ремизов попросил повторить.

— Свечу я поставил на полку, — сказал Гурьев. — Она у него в руке была, я её взял.

— Зачем?

— Чтоб не подожгло, — сказал письмоводитель. — Там бумага кругом, ваше высокородие. Четыреста саженей бумаги.

Он посмотрел на свои руки.

— Я его на пол положил и стремянку опрокинул, чтоб думали — упал, — сказал он. — А свечу поставил на полку и не задул, потому что если задуть, то в темноте я бы оттуда не вышел.

— И оставили гореть.

— И оставил гореть, — сказал Гурьев. — Я в третьем часу ушёл, а она до пяти горела. Я об этом после подумал, уже в Оверье, и у меня, признаться, всю ночь сердце колотилось. Я думал: сгорит архив, и всё сгорит, и опись сгорит, и передаточный сгорит.

Он вздохнул.

— А потом подумал: вот и хорошо бы.

Ремизов записал последнюю строку и отложил перо.

— Аполлон Аполлонович. Вы девятнадцать лет служили в доме, где четыреста саженей бумаги. И вы поставили горящую свечу на полку с делами.

— Поставил.

— Отчего не задули и не вышли на ощупь? Вы там ходите девятнадцать лет.

Гурьев долго молчал.

— Не сообразил, — сказал он наконец. — Ваше высокородие, я в ту минуту ничего не соображал. Я потом соображал очень хорошо, а в ту минуту — нет.

Он поправил манжету — второй раз за допрос, тем же движением.

— Оттого меня и взяли, — сказал он. — Я всё сделал правильно, кроме свечи.

— Не оттого, — сказал Ремизов.

Гурьев поднял голову.

— Свеча дала мне убийство, — сказал Ремизов. — А взяли вас за опись. Вы одиннадцать лет вырезали строки чисто, по линейке, у корешка — так, что при беглом взгляде не видно.

— И что?

— И то, что вы вырезали строки, а не цифры, — сказал Ремизов. — Записи в описи не нумерованы, и вы решили, что этого довольно. А их можно сосчитать.

Письмоводитель смотрел на него.

— Сосчитать, — повторил он.

— По годам, —