"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он развёл руками.

— Вот и всё, Андрей Ильич. Семь ключей и семь ответов.

Свиягина он встретил в наместничестве, в коридоре, и разойтись было нельзя.

Тайный советник остановился первым.

— Андрей Ильич.

— Гордей Лукич.

Они постояли.

Свиягин за год постарел меньше, чем можно было ждать. Он был всё такой же крупный, тяжёлый, и смотрел прямо.

— Мальчик здоров, — сказал он. — Восьмой год пошёл. Он вас помнит.

— Я рад.

— Он про вас спрашивает, — сказал Свиягин. — Я ему отвечаю, что вы служите.

Он помолчал.

— Справку я подал, — сказал он. — Вы это знаете.

— Знаю.

— И буду подавать.

— Знаю.

Свиягин чуть наклонил голову.

— Вы не спрашиваете зачем.

— Вы мне это объяснили полтора года назад, — сказал Ремизов. — При свидетелях. Я запомнил.

— Тогда я вам скажу то, чего не объяснял, — сказал тайный советник. — Я подаю справки и буду подавать, но я ни разу не написал ни одного слова неправды. Всё, что в них стоит, — правда. Вы отстранены и продолжаете. Ваш писец отлучается. Ваш подьячий берёт тома.

— Знаю.

— Так вот я вам и говорю: перестаньте, — сказал Свиягин. — Не ради меня. Мне довольно того, что я подаю правду. Я вас не оболгу и не подстрою. Я просто буду писать, что вы делаете, — и рано или поздно этого хватит.

Он пошёл дальше и через три шага обернулся.

— Андрей Ильич. Если бы вы тогда не полезли ко мне в печь, я бы сегодня вас защищал.

— Если бы я тогда не полез к вам в печь, — сказал Ремизов, — ваш сын двадцать восьмого числа лежал бы у ворот Кожевенной слободы.

Свиягин постоял, не оборачиваясь.

— Да, — сказал он и ушёл.

— Восьмой ключ, — сказал Кулага, когда столичный ушёл.

— Что?

— Всегда есть восьмой ключ, — сказал подьячий. — Я тридцать два года в управе. У нас в подвале дверь на замке, и ключ у меня. И ещё один был у покойного Заозёрского, и где он теперь — не знает никто.

— Это надо проверить.

— Это Пыжов проверял, — сказал Кулага. — Он не дурак, Андрей Ильич. Он спрашивал, сколько ключей отливали за тридцать лет, и ему принесли книгу, и по книге всё сходится.

— Всё сходится, — повторил Ремизов.

Он взял со стола список с двадцатью двумя строками.

— Тихомир Спиридонович. У них всё сходится, и опись у них тоже сходилась.

Покупателей искали втроём и по своей воле, вечерами, без всякого дела в производстве.

Рассуждение было простое: если из архива одиннадцать лет выносили бумаги, то их кому-то продавали. Значит, в городе есть люди, у которых на полке стоит то, чего у них стоять не может.

— Кому это надо? — спросил Гринька.

— Считай, — сказал Ремизов. — Что там лежит?

— Ну... дела. Отчёты. Расчёты обрядов.

— Кто заплатит за расчёт обряда?

Писец подумал.

— Чародей?

— Чародею не надо, у него своё, — сказал Кулага. — А вот кто заплатит — так это тот, кому чародеем стать нельзя.

— Это кто?

— Самоучка, — сказал подьячий. — Их по губернии сотни. Знахари, бабки, отставные служители. Всё, что они умеют, — подобрано с чужого стола.

Ремизов записал.

— Дальше. Что ещё в архиве есть, кроме обрядов?

— Дела, — сказал Гринька. — Старые дознания.

— Кому нужно старое дознание?

— Тому, — медленно сказал Кулага, — про кого оно.

Они переглянулись.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Сколько в этом городе людей, которые дорого заплатят за то, чтобы бумага о них исчезла из гильдейского архива?

— По числу тех, о ком там есть бумага, — сказал подьячий.

Проба назначена была на девятнадцатое февраля.

Ремизов узнал об этом из бумаги — короткой, гильдейской, с печатью, доставленной курьером в управу в присутствии двух писцов.

«Уведомляем, что в ночь на девятнадцатое февраля будет произведена проба отклика по обряду переноса. Присутствие носителя обязательно. Явиться к десяти часам пополудни в дом Гильдии на Соборной. При себе иметь не надлежит ничего».

Он прочёл её трижды.

Потом положил в стол и до вечера занимался векселями.

Вечером Степанида, ставя на стол, спросила:

— Что за бумага пришла?

— Откуда ты знаешь?

— Гринька сказал.

Ремизов помолчал.

— Девятнадцатого будут проверять, отзывается ли якорь, — сказал он. — Это не перенос. Это проверка.

— А ежели отзовётся?

— Тогда, значит, дорога есть.

— А ежели нет?

— Тогда, — сказал Ремизов, — значит, я полтора года считал не то.

Степанида села напротив.

— Ты бы поел, — сказала она.

Первого покупателя они нашли и потеряли за один день.

Знахарка с Кожевенной, к которой Сазонов пошёл по совершенно другому делу — о недоброкачественном зелье, — держала на полке восемь тетрадей, переписанных от руки.

Одна из них была не переписана.

Это был гильдейский лист — плотный, с водяным знаком, с номером в углу.

— Откуда? — спросил Сазонов.

— Купила.

— У кого?

— У мужика.

— Какого?

— Не знаю, — сказала знахарка. — Он на Пятницком стоит по субботам. Немолодой. Тихий.

Сазонов привёз лист в управу, и Ремизов держал его в руках полчаса.

Номер в углу был выведен той же рукой, что вела опись поступлений.

— Идём на Пятницкий, — сказал Гринька.

— В субботу, — сказал Ремизов.

В субботу на Пятницком никого не было. И через субботу тоже.

— Он знает, что знахарку взяли, — сказал Сазонов. — Он тут всё знает.

Ремизов положил лист в дело и написал сверху: «Приобщено. Происхождение не установлено».

— Опять, — сказал Гринька.

— Что опять?

— Опять как с мальчишкой Филькой, — сказал писец. — Мы его взяли на виду, и тот больше не пришёл.

Ремизов посмотрел на него.

— Верно, — сказал он. — Пиши в наставление, раздел восьмой. «Всякий взятый на виду свидетель — это спугнутый обвиняемый». Только напиши лучше, чем я сказал.

Восемнадцатого февраля, за сутки, Штоф пришёл к нему домой без приглашения и принёс мерную ленту.

— Раздевайтесь до пояса.

— Штоф.

— Раздевайтесь, — сказал лекарь. — Я не для них. Я для себя.