"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

На ней уже было написано, заранее: «Я вспомнил».

— Что? — сказал Ремизов и повторил губами, чётко: — Что?

Старик стёр и написал: «Магистр спросил меня про переносы».

Ремизов замер.

Он взял грифель и написал сам: «Когда?»

«В тот вечер. Последнее, что спросил».

«Что именно?»

Онисим писал медленно, буква за буквой: «Дай всё, что есть по обряду переноса».

«И вы дали?»

«Одну связку. Больше нет».

Ремизов долго смотрел на дощечку.

Потом написал: «Где она теперь?»

Старик прочёл. Поднял на него глаза — водянистые, спокойные, семидесятилетние — и покачал головой.

Он взял дощечку, стёр и написал одно слово:

«Нету».

Через два дня Свиягин подал бумагу.

Она была короткая: тайный советник Свиягин, ознакомившись с обстоятельствами, полагал необходимым обратить внимание на то, что начальник Сыскной управы, отстранённый от дознания, продолжает им заниматься, привлекая к тому чинов управы в служебное время.

К бумаге прилагалась справка: в такие-то дни писец Осташев отсутствовал на месте, в такие-то у управы брались городовые, тогда-то в управу доставлены два тома гильдейской описи.

Наместник прочёл и вызвал всех.

— Отвечайте, — сказал он. — По одному. Осташев, где вы были восьмого?

Гринька встал.

Он был бледный, и Ремизов, глядя на него, впервые за полтора года пожалел, что научил его говорить правду.

— В управе, ваше сиятельство, — сказал Гринька.

— Весь день?

— Весь день. Я переписывал наставление, раздел седьмой. Оно у меня с датами.

— Кулага?

Подьячий поднялся не спеша.

— Тома описи доставлены в управу по письменной просьбе надворного советника Пыжова, — сказал он. — Просьба подшита. Разбирали их я и писец Осташев, по опыту работы с повреждёнными делами. Начальник управы к ним не притрагивался.

— Совсем?

— Совсем, — сказал Кулага.

Ремизов смотрел в пол.

— Сазонов?

Квартальный встал.

— Городовые брались по требованию господина Пыжова на выезды, — сказал он. — В его сопровождение. Мною наряжались, мною и записаны.

Наместник помолчал.

— Все свободны, — сказал он. — Кроме начальника управы.

Когда дверь закрылась, он посмотрел на Ремизова.

— Ну и что мне с этим делать? — спросил он.

— Ничего.

— Они мне только что соврали. Все трое, в глаза, стоя навытяжку.

— Кулага не соврал, — сказал Ремизов. — Я к томам не притрагивался три дня.

— А на четвёртый?

Ремизов не ответил.

Тучков-Заречный встал и прошёлся по кабинету.

— Знаете, что хуже всего? — сказал он. — Хуже всего то, что год назад они бы этого не сделали. Год назад Осташев был мальчишка, Кулага — старик, доживающий до пенсиона, а Сазонов — квартальный с нижней стороны, который в наместничество входил через чёрный ход.

Он остановился.

— Вы их научили смотреть, Андрей Ильич. А теперь выучили врать за вас.

— Я их об этом не просил.

— Хуже, — сказал наместник. — Вас не пришлось просить.

Он сел и придвинул к себе бумагу Свиягина.

— Я отвечу ему, что справка не подтвердилась, — сказал он. — И это будет ложь, и я её подпишу, и мне за неё, вероятно, когда-нибудь предъявят.

— Ваше сиятельство, не надо.

— Надо, — сказал Тучков-Заречный. — Только вы, Андрей Ильич, ясно поймите одну вещь, и это единственное, чего я от вас хочу.

— Слушаю.

— Я это делаю не ради вас, — сказал наместник. — Я это делаю потому, что дознание ведёт человек, который ищет заговор, а вы нашли вырезанные листы. И если я вас сейчас отдам, то через полгода в этом городе будет один мёртвый магистр, никакого виноватого и очень довольный тайный советник.

Он поднял глаза.

— Но если вы попадётесь во второй раз, я вас не прикрою. Я вас сдам сам, чтобы сохранить управу. И вы меня за это не осудите, потому что на моём месте сделали бы то же.

— Сделал бы, — сказал Ремизов.

— Вот и хорошо, — сказал наместник. — Идите. И, ради всего, не берите больше Осташева. Он врёт хуже всех, кого я видел, и у него при этом делается лицо, как у мученика.

Глава 33

Февраль в Стрежне выдался сухой и злой, и в этом феврале Ремизов впервые за полтора года остался без дела.

Не без работы. Работы было довольно: две кражи со взломом на взвозе, драка с увечьем на Гончарной, поддельные векселя в мучном ряду. Он вёл их и вёл добросовестно.

Он остался без того дела, которое думал.

По вечерам он раскладывал у себя на столе список из двадцати двух строк — тот самый, где против одиннадцати томов стояли провалы, — и смотрел на него, и ничего не приходило.

— Вы бы отдохнули, — сказал Кулага.

— Я отдыхаю.

— Вы шестую неделю сидите над одной бумажкой, — сказал подьячий. — Это не отдых, Андрей Ильич, это как ноготь грызть.

Пыжов сосчитал записи и признал, что Ремизов прав.

Он сделал это честно: пришёл в управу, сел и сказал:

— Опись не сходится. Одиннадцать томов, около шестисот записей, вырезаны по корешку ножом.

— И?

— И это ничего мне не даёт, — сказал столичный. — Андрей Ильич, я третий месяц в вашем городе. Позвольте, я вам расскажу, что у меня есть, и вы сами скажете, что бы вы делали.

Он загнул палец.

— Первое. Магистр умер во втором ярусе, куда есть ключи у семи человек: четверых магистров, письмоводителя канцелярии, служителя Онисима и дежурного чародея. Все семеро проверены. Трое магистров были в тот вечер на приёме у губернского предводителя, при сорока свидетелях. Четвёртый, Забела, дома с женой и двумя дочерьми.

— Дежурный?

— Дежурный чародей всю ночь просидел в приёмной, и его видели четверо: два курьера и двое приёмных сторожей. Он не отлучался дольше чем на четверть часа.

— Четверть часа довольно.

— Довольно, — согласился Пыжов. — Только он в другом конце дома, и через двор его прошли бы те же сторожа.

— Онисим?

— Глухой семидесятилетний старик, — сказал Пыжов. — Он сам и позвал. Он ходит с палкой. Он не поднял бы магистра, чтобы уложить его так, как тот лежал.

— Письмоводитель?

— Аполлон Гурьев, — сказал столичный. — В тот вечер уехал в Оверье по канцелярским делам. Выехал в пять пополудни,