"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Во дворе стояли кареты. В приёмной, где сидели люди с одинаковыми лицами, теперь эти же люди стояли и переговаривались вполголоса, и от этого делалось тревожнее, чем от крика.

— Кто нашёл? — спросил Ремизов на лестнице.

— Онисим. В четвёртом часу.

— Что он делал в архиве в четвёртом часу?

— Он там живёт, — сказала Милава Ратмировна. — У него каморка при входе. Он глухой, ему всё равно где.

Вход во второй ярус был со двора, и Ремизов знал эту дверь лучше, чем хотел бы: он проходил в неё двадцать три раза за полтора года.

Он остановился на пороге.

— Кто входил после?

— Онисим, потом дежурный чародей, потом я, потом ещё двое.

— Сколько всего?

— Пятеро.

— Гринька, черти. И считай следы на пыли, покуда их не затоптали окончательно.

Второй ярус был длинным сводчатым коридором с полками до потолка, и коридор этот уходил в темноту так далеко, что конца было не видно.

Магистр Ольхин лежал в тридцати шагах от входа, в проходе между полками, на боку.

Рядом с ним, опрокинутая, лежала стремянка.

Лавру Демьяновичу Ольхину было пятьдесят восемь лет. Ремизов видел его дважды: в тот январь, когда магистры называли цену, и мельком, в приёмной, прошлой осенью. Он запомнил его по глазам — быстрым, — и по тому, что тот единственный из пятерых задавал вопросы о его здоровье и записывал ответы.

— Дежурный чародей сказал, что он упал, — проговорила Милава Ратмировна за спиной.

— Со стремянки?

— Со стремянки. Полез за связкой, оступился, ударился виском о край полки.

Ремизов присел.

Он сидел на корточках очень долго, ничего не делая, и Милава Ратмировна ждала молча, потому что за полтора года выучила, что в эти минуты его нельзя трогать.

— Гринька. Где свеча?

— Какая свеча?

— Тут окон нет, — сказал Ремизов. — Ни одного, на четыреста саженей. Он не мог тут находиться без света.

Свечу нашли через минуту.

Она стояла на полке в двух саженях от тела, в жестяном подсвечнике с ручкой, — прогоревшая до половины, оплывшая ровным столбиком, и фитиль был чёрный и загнутый.

Ремизов подошёл и посмотрел на неё, не трогая.

— Гринька. Подсвечник с ручкой. Такой носят в руке.

— Ну да.

— Человек лезет на стремянку. Куда он девает свечу?

Писец подумал.

— Ставит.

— Куда?

— На полку. Он же обе руки занять должен.

— На какую полку?

Гринька посмотрел на стремянку, потом на свечу в двух саженях, и открыл рот.

— На ту, до которой дотянется, — сказал он. — Прямо где стоит.

Осмотр занял четыре часа, и половину этого времени Ремизов провёл на четвереньках.

Второй ярус был идеальным местом для человека, умеющего смотреть, и худшим из возможных — для человека, которому мешают.

Пыль тут лежала слоями. На проходе она была вытоптана дорожкой посередине, потому что по коридору ходили сто лет; но по краям, у самых полок, она копилась нетронутой, и всякий, кто снимал связку, оставлял на кромке чистую полосу.

— Гринька. Считай чистые полосы.

— От пола?

— От пола. Слева и справа, до конца коридора. И отмечай, на какой высоте.

Писец полз с бечёвкой и свечой и считал вслух.

Чистых полос было девятнадцать, и все они шли одной дорожкой — от входа вглубь, по левой стороне, на высоте от третьей до пятой полки.

Все, кроме двух.

Две последние были на седьмой полке — под самым сводом, куда без стремянки не достанешь.

Ремизов постоял под ними.

— Тут он и лез, — сказал Гринька.

— Тут он и лез, — согласился Ремизов. — И стремянка лежит здесь же.

Он поднял голову, глядя на полосы под сводом.

— А свеча стоит там, — сказал он и показал назад, в две сажени. — На третьей полке. Где он снимал предыдущую связку.

К восьми часам приехал столичный.

Его звали Пыжов, он был надворный советник по особым поручениям при гильдейской канцелярии, и он оказался в Стрежне потому, что находился в губернии по другому делу и его подняли телеграммой.

Ему было лет сорок пять, он был вежлив и сразу дал понять, что торопиться не намерен.

— Начальник Сыскной управы? — Он подал руку. — Наслышан. Я, признаться, ожидал увидеть человека постарше.

— Это все ожидают.

— Что вы полагаете о случившемся?

— Полагаю, что это не падение, — сказал Ремизов.

Пыжов приподнял бровь.

— Отчего?

— Оттого, что свеча стоит в двух саженях от стремянки и прогорела ровно, — сказал Ремизов. — Человек, лезущий на стремянку, ставит свечу возле себя. Человек, падающий с неё, роняет её или сбивает. Эта стоит нетронутая и догорела до половины, стоя на месте.

— То есть?

— То есть кто-то её туда поставил и оставил гореть.

Пыжов посмотрел вдоль коридора.

— Или, — сказал он, — магистр поставил её там, потом отошёл, потом вернулся к стремянке в темноте и оттого оступился.

Ремизов помолчал.

— Может быть, — сказал он. — Это надо проверить.

— Вот и проверим, — сказал Пыжов дружелюбно. — Я, знаете, тоже думаю, что это не падение. Я только не думаю, что это доказывается свечой.

Магистров осталось четверо, и Ремизов увидел всех четверых в тот же день, в том же низком тёмном зале, где полтора года назад ему называли цену.

Два кресла из семи по-прежнему пустовали. Теперь пустовало третье.

— Мы вам признательны за скорый приезд, — сказал сухой старик, сидевший вторым слева, — тот самый, что говорил тогда.

— Я не приезжал. Меня привезли.

— Тем более.

Он сложил руки на столе.

— Гильдия полагает, что произошёл несчастный случай.

— Гильдия полагает это через восемь часов после?

— Гильдия полагает это, — сказал старик, — потому что иное предположение означало бы, что в доме на Соборной, куда без ключа не войти, ночью находился человек, желавший магистру смерти. Вы понимаете, что это значит.

— Понимаю, — сказал Ремизов. — Это значит, что он свой.

В зале стало тихо.

Из четверых один — самый молодой, лет пятидесяти, с тяжёлым спокойным лицом — впервые подал голос.

— Я магистр Забела, — сказал он. — Я работал с Лавром Демьяновичем двадцать два года. Я прошу вести дознание как по убийству.

Сухой старик не повернул головы.