"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Ремизов остановился в трёх шагах.

Старик поднял голову.

Он смотрел долго — не удивлённо, не испуганно, а так, как смотрят на письмо, которого ждали сорок три года и уже перестали ждать.

— Здравствуйте, — сказал Ремизов.

— Здравствуйте, — сказал старик.

Он говорил чисто, с еле заметной оттяжкой на согласных, и это была не здешняя оттяжка.

— Меня зовут Андрей Ильич Ремизов. Я начальник Сыскной управы.

— Я знаю, кто вы, — сказал старик. — Тут все знают. Про вас смотрительница рассказывает.

Он подвинулся на скамейке.

— Садитесь.

Ремизов сел.

Они помолчали. В саду было тихо, только за огородом кто-то стучал молотком.

— Я не могу говорить об обряде, — сказал старик. — Ни словом, ни знаком, никак. Вы это понимаете?

— Понимаю. Я видел выписку. Предмет: сведения об обряде переноса и о лице перенесённом.

Старик медленно кивнул.

— Вы даже это нашли, — сказал он. — Хорошо.

— Я знаю, чего вам нельзя, — сказал Ремизов. — Мне и не нужно. Мне нужно другое.

Он достал из портфеля сожжённую смету и положил её на скамейку между ними.

Старик посмотрел.

И вот тут его лицо переменилось — впервые: он подался вперёд, и сухие руки коротко дрогнули.

— Она уцелела, — сказал он.

— Треть.

— Треть.

— Ведомость колодцев сгорела, — сказал Ремизов. — В нижней стороне мор. Восемьдесят четыре человека, из них тридцать один ребёнок. Три колодца мы нашли и засыпали. Я не знаю, сколько их ещё.

Тимофей Карлович сидел, глядя на чёрный слипшийся край.

— Двадцать два, — сказал он.

Он говорил четыре часа, и Гринька, которого привезли из дому в третьем часу, писал, положив книжку на колено, потому что стола в саду не было.

Двадцать два колодца. Он помнил все.

Он помнил не адреса — адресов тогда не было, в нижней стороне улицы не имели номеров. Он помнил приметы: угол на четвёртом дворе от кузни, где стояла ветла; пустырь за старым кожевенным сараем; двор с двумя воротами; место, где сходятся три канавы.

— Ветла упала в пятьдесят первом, — сказал он спокойно. — Кузни тоже, наверное, нет. Но угол остался. Углы остаются.

— Как вы их помните?

— Я их считал, — сказал старик. — Четыре года подряд. Я ходил по дворам и записывал, кто когда слёг и откуда берёт воду. Я обошёл нижнюю сторону трижды. Потом я взял план и стал вычёркивать.

Ремизов молчал.

— Что? — спросил Тимофей Карлович.

— Ничего. Я в июне велел писцу завести такую же книгу.

Старик посмотрел на него.

— Разумеется, — сказал он. — А как иначе.

Он назвал их все, одно за другим, и по каждому припомнил, что было вокруг, и Гринька писал, а на четвёртом часу заплакал и продолжал писать.

Потом старик замолчал и сказал:

— Восемнадцать я запечатал. Четыре засыпал без печати, потому что деньги кончились.

— Отчего?

— Отчего кончились деньги? — Он усмехнулся. — Оттого, что городской голова счёл, что восемнадцать — уже достаточно, а четыре можно и так.

Под конец, когда Гринька уже отложил перо и разминал руку, Ремизов задал вопрос, который держал четыре часа.

— Тимофей Карлович. Отчего вы сказали письмоводителю Кулаге не разбирать подвал?

Старик посмотрел на свои руки.

— Оттого, что там лежала ведомость, — сказал он. — Двадцать два адреса, где вода убивает. И я подумал: если её разберут и подошьют, то через двадцать лет она станет обыкновенной казённой бумагой, и всякий, кому нужна дешёвая вода, будет знать, где копать.

— А если бы её просто не было?

— Тогда бы никто не знал.

— Никто и не знал, — сказал Ремизов. — И потому копали наугад и попадали.

Тимофей Карлович долго молчал.

— Да, — сказал он. — Я ошибся.

Он произнёс это ровно, без всякой позы, как ставят диагноз.

— Я тогда рассуждал так: тайна надёжнее записи. Я ошибался, и я это понял лет через пятнадцать, когда уже ничего нельзя было поправить. — Он посмотрел на Ремизова. — Запись можно потерять, украсть, продать. Но потерянную запись можно найти. А тайну, когда её носитель умирает, найти нельзя.

— Вы не умерли.

— Я замолчал, — сказал старик. — Для дела это одно и то же.

К вечеру двадцать два колодца были нанесены на план Штофа, и над планом стояли шестеро.

— Из двадцати двух три мы уже нашли, — сказал Ремизов. — Остаётся девятнадцать.

— Из них четыре без печати, — сказал Штоф. — Значит, их могли разрыть когда угодно и никто бы не остановился.

— Сазонов, сколько нужно людей?

Квартальный посмотрел на план.

— Двадцать землекопов на неделю. И подводы. И бут.

— Наместник даст, — сказал Кулага.

— Наместник даст, — согласился Ремизов. — Кондратий Фомич, вы у нас теперь по промерам. Возьмите план и старика.

Фомич поперхнулся.

— Кого?

— Тимофея Карловича, — сказал Ремизов. — Он поедет с вами. Он единственный, кто узнает углы.

— Ваше высокородие, ему за восемьдесят!

— Я его спрашивал, — сказал Ремизов. — Он ответил, что сидит в саду сорок три года и что четыре часа в бричке его не убьют.

Наместник дал двадцать восемь землекопов, шесть подвод и деньги на бут, и не спросил, откуда взялся список.

Он спросил другое.

— Что мне сказать городу?

— Скажите правду, — ответил Ремизов. — В нижней стороне двадцать два старых колодца, засыпанных пятьдесят четыре года назад по причине заразы. Часть из них за эти годы разрыли, не зная, что делают. Мы их находим и закрываем.

— Меня растерзают.

— Не растерзают. — Ремизов положил на стол план. — Ваше сиятельство, весь месяц люди били водовозов, потому что им не назвали причину. Назовите. Причина некрасивая, но она есть, у неё двадцать два адреса, и по каждому завтра будут копать при народе.

Тучков-Заречный смотрел на план.

— «По причине заразы», — повторил он. — А кто это установил пятьдесят четыре года назад?

— Лекарь при Гильдии.

— Имя?

Ремизов помолчал.

— В смете стоит: Т. Карлович, — сказал он. — Больше в бумагах ничего нет.

— А не в бумагах?

— А не в бумагах, ваше сиятельство, я вам расскажу, когда закончим копать.

Наместник посмотрел на него —