"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Умерших, — сказал лекарь. — С начала. Сегодня утром стало восемьдесят четыре.

Он положил план и сел, и Ремизов увидел, что у него трясутся руки — не от страха, а от того особенного изнеможения, когда человек третью неделю спит по четыре часа.

— На рынке торговый ряд с квасом, — сказал Штоф. — Квас на воде. Воду возят.

— Откуда?

— Не знаю. Я спрашивал, мне сказали — с реки.

— Всегда так говорят, — сказал Ремизов. — Гринька, бери книгу и езжай. Опроси всех квасников порознь. Спрашивай не «откуда вода», а «кто вам её возит, как звать, сколько берёт за бочку и когда привозит».

Писец схватил книжечку и убежал.

— Он у вас хорош, — сказал Штоф.

— Он у меня лучший.

Наместник вызвал в среду и начал не с приветствия.

— Мне нужен виновный.

— Ваше сиятельство...

— Не перебивайте. — Тучков-Заречный положил перед собой газету. — Вот. «Стрежневский листок». «Городская управа бездействует, сыск занят отысканием старых камней». Это вчерашнее. Сегодня в трёх местах били водовозов. Просто так, за то, что водовозы.

Он отодвинул газету.

— Мне не нужно, чтоб вы кого-то посадили. Мне нужно, чтоб я мог сказать: причина найдена, вот она, работы ведутся. Люди перестают беситься, когда им называют причину. Любую.

— Я знаю причину. Заражённые колодцы.

— Так назовите их!

— Не могу, — сказал Ремизов. — Ведомость сгорела. Я знаю, что они есть, знаю, что их запечатали пятьдесят четыре года назад, и не знаю ни одного адреса, кроме двух, которые мы нашли по стройкам.

Наместник смотрел на него.

— Сколько их всего?

— Может быть, пять. Может быть, пятьдесят.

— И вы предлагаете мне сказать городу, что в нижней стороне под землёй лежит от пяти до пятидесяти отравленных колодцев и мы не знаем каких.

— Нет, — сказал Ремизов. — Это я вам говорю. Городу этого говорить нельзя.

Тучков-Заречный долго молчал.

— Опалева я вам не отдам, — сказал он наконец. — Хотя мне его очень просят отдать. Он мне за неделю привёз четыре бочки и поставил их на свой счёт, и дрова к ним, и людей, чтоб кипятили. Это не поведение виноватого.

— Согласен.

— А кого мне тогда назвать?

— Пока никого, — сказал Ремизов. — Ваше сиятельство, у меня к вам просьба, и она стоит дорого. Мне нужен гильдейский мастер по бумаге.

Восемь страниц о квасниках Ремизов прочёл дважды, и на второй раз стало ясно, что Гринька, сам того не зная, привёз главное.

Квасников на Пятницком было девять. Воду им возили трое: двое с реки, один — «от Хромого».

— Кто такой Хромой? — спросил Ремизов у Сазонова.

— Ефим Хромов, водовоз, — сказал квартальный. — С Гончарной. Возит по нижней стороне лет двадцать.

— Откуда берёт?

— С реки.

— Гринька записал иначе. — Ремизов повернул страницу. — Вот: «Квасник Тарасов сказал: Хромой берёт где ближе, а где ближе — не сказывает, потому как это его хлеб».

Ефима Хромова привезли к вечеру.

Он был немолодой, тихий, с изувеченной в детстве ногой, и сначала твердил про реку, а потом, когда Ремизов объяснил ему, что о море, о квасе и о детях, — замолчал совсем.

— Ефим. Никто тебя не судит. Скажи, откуда.

— С колодца, — сказал водовоз.

— Какого?

— На пустыре за Гончарной. Там сруб старый, я его года четыре как разрыл.

— Разрыл?

— Он засыпан был, — сказал Хромов. — Я землю снял и до воды дошёл. Мне же с реки версту семьсот, а тут двести сажен. Я с той поры вдвое больше бочек оборачиваю.

Ремизов медленно откинулся на спинку.

— Ефим. На плитах над ним знак был?

Водовоз посмотрел в пол.

— Был.

— Что за знак?

— Кольца, — сказал Хромов. — Два кольца и буковки. Я грамоте не учен, ваше высокородие. Я думал, старинное чего.

Ярыгинскую версию отрабатывали четыре дня и похоронили за час.

Купец Ярыгин строил бани в двухстах саженях от опалевской стройки и был Опалеву соперник в подряде на городскую мостовую. Мотив выходил хороший: чужая стройка встанет — подряд достанется тебе.

Сазонов проверил всё.

— Не он, — доложил квартальный. — Во-первых, у него у самого на бане колодец открыт, и он оттуда воду брал, и у него слегло девять человек, из них родной племянник. Во-вторых, двадцать пятого числа он был в отъезде, в губернии, и это тридцать свидетелей.

— А деньги Свищёву?

— Аксинья Петровна ассигнации сохранила, — сказал Сазонов. — Пять пятирублёвок. Я их в казначейство носил, там номера смотрели.

— И?

— И ничего, — сказал квартальный. — Ходовые. Их за год через город тысячи прошли.

Ремизов положил ладонь на стол.

— Значит, у нас нет ни одного человека, которому это было бы выгодно.

— Ни одного, — согласился Сазонов. — Ваше высокородие, я вам вот что скажу. Может, никакого умысла и нет? Может, Свищёв ту плиту сам стесал по глупости, а двадцать пять рублей ему за другое дали?

— За что?

— Мало ли. У десятника всегда есть за что взять.

Ремизов не ответил.

Он думал о том, что версия квартального объясняет всё и что она, скорее всего, верна, — и что при ней остаётся необъяснённым одно: человек, взявший двадцать пять рублей за пустяк, не ходит потом всю ночь по комнате и не идёт в четвёртом часу ночи на стройку, с которой его перевели.

Гринька слёг в пятницу.

Он сам этого не заметил — приехал с рынка с восемью страницами о квасниках, доложил всё по порядку, а потом сел на пол.

Его отвезли на Мытную, потому что жил он в углу у хозяйки, где было шестеро постояльцев.

Степанида постелила ему в кухне и выгнала Ремизова из дому на трое суток.

— Не спорь, — сказала она. — Тут места мало, а ходить за ним я буду. Ты только мешать станешь.

— Степанида, я его начальник.

— Ты ему никто, — сказала кухарка. — Ты ему хуже, чем никто, ты его послал на тот рынок.

Она сказала это без злобы, как говорят очевидное, и Ремизов, стоя в сенях, вдруг понял, что за девять месяцев ему ни разу не было так плохо.

— Он выживет?