"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Наместник о море знал и о десятнике не знал.

— Огневица, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Мне докладывают каждое утро. Я велел управе благочиния расставить бочки с кипячёной водой на трёх улицах.

— Расставили?

— Две бочки, — сказал Тучков-Заречный. — Третью не на что.

Он отложил перо.

— Андрей Ильич, я знаю, что вы сейчас скажете, и заранее отвечаю: денег нет. У меня в казне на всё лето четыре тысячи, из них восемьсот сорок я отдам Гильдии за ваши зароки, о чём вы, вероятно, забыли.

— Не забыл.

— Тем лучше. — Наместник потёр глаза. — Что у вас?

— У меня убитый десятник.

— Убитый?

— Пока — упавший в котлован. — Ремизов положил на стол листок. — Он упал на затылок, идя вперёд. И за два часа до этого запрещал водовозу брать воду из колодца, который на той стройке открыли девять дней назад.

Тучков-Заречный медленно поднял голову.

— Открыли колодец, — повторил он. — Девять дней назад.

— Да.

— И огневица началась...

— Девять дней назад, — сказал Ремизов.

Наместник встал и подошёл к окну. Он стоял там долго, спиной, и Ремизов ждал.

— Закройте его, — сказал наместник.

— На каком основании?

— Ни на каком, — сказал Тучков-Заречный. — Вот на этом и закройте. Возьмите городовых, засыпьте и напишите потом, что это было по делу об убийстве.

— Опалев подаст жалобу.

— Подаст, — согласился наместник. — И будет прав, и я её проиграю. — Он обернулся. — Мне за эту зиму дважды объясняли, что я не имею права. Один раз я послушался, и восемь лет назад на Гончарной ломали печи. Второй раз не послушался, и в марте у меня на столе стоял самовар посреди дороги.

Он сел.

— Закрывайте. И, Андрей Ильич, не тяните.

Никанор Фомич Опалев принял их в конторском балагане тут же, при стройке.

Ему было лет пятьдесят, он был высок, сух и держался с той спокойной уверенностью, какая бывает у людей, строящих сразу в трёх местах.

— Жалко Гурия, — сказал он. — Двенадцать лет со мной. Артель я рассчитал на три дня, семье двести рублей дал. Похороны за мой счёт.

— Щедро.

— Не щедро, а по-людски, — поправил Опалев. — Ваше высокородие, я подрядчик двадцать восемь лет, у меня за это время четверо разбились. Всякий раз плачу. Не оттого, что виноват, а оттого, что мои.

— Он не пил.

— Не пил, — согласился подрядчик. — И я не понимаю, чего он в четвёртом часу ночи на стройке делал. Он сменился в семь вечера.

Ремизов посмотрел на него внимательно.

— Вы сами об этом подумали?

— Сам, — сказал Опалев. — И, если позволите, скажу: я об этом подумал прежде вас. Я нынче утром артель спрашивал, зачем он вернулся. Никто не знает.

Артель опрашивали до темноты, порознь, как заведено.

Двадцать два человека, и двадцать один сказал одно и то же: Гурий Свищёв сменился в семь, ушёл, и больше его не видели.

Двадцать второй был водовоз, возивший на стройку воду в бочке, и он сказал иначе.

— Так он ко мне приходил, — сказал водовоз. — Вечером, часов в девять.

— Зачем?

— Спрашивал, откуда я воду беру.

Ремизов поставил стакан.

— И откуда?

— Из реки, откуда ж, — сказал водовоз. — Выше пристани, где чисто. Я ему так и ответил.

— А он?

— А он говорит: с завтрева бери из реки и только из реки. И чтоб на стройку из колодца ни ведра.

— Из какого колодца?

Водовоз пожал плечами.

— Так они на прошлой неделе колодец открыли. В котловане. Сами и наткнулись, как копали.

Штоф выслушал про водовоза и сказал:

— Значит, Свищёв догадался.

— О чём?

— О том, о чём я догадываюсь третий день и не могу проверить. — Лекарь развернул на столе лист. — Смотрите. Я нанёс дворы, где слегли.

Ремизов наклонился.

Крестики стояли не по всей нижней стороне. Они сбивались в пятно — вытянутое, узкое, по Ситной и по двум переулкам, и хвост его тянулся к Кожевенной канаве.

— Это не по всему городу, — сказал Ремизов.

— Не по всему. — Штоф ткнул пальцем. — Огневица идёт с водой, и, если бы дело было в реке, слегли бы все, кто пьёт из реки. А слегли эти. Значит, вода у них другая.

— Стройка Опалева где?

Штоф посмотрел на план и медленно повёл пальцем.

Стройка стояла в верхнем углу пятна.

— Вот тут, — сказал он.

— И артельные носят воду домой?

— Носят, — сказал лекарь. — И бабы к ним ходят: у артели вода даровая, а до колонки полторы версты. — Он выпрямился. — Андрей Ильич, я это докажу не раньше чем через месяц, а через месяц тут будет двести покойников. Мне нужно, чтобы кто-нибудь закрыл этот колодец завтра.

— Это не по моей части.

— Это ни по чьей части, — сказал Штоф. — В том и беда.

Про колодец в артели говорили охотно и весело, потому что колодец считался удачей.

— Копаем, — рассказывал десятник, заменивший Свищёва, — и вдруг пустота. Плиты сдвинули — а там сруб, старый, дубовый, и вода стоит. Чистая, холодная.

— Глубоко?

— Сажени четыре. Он засыпан был, а мы, стало быть, до него докопались и верх раскрыли.

— Кто велел раскрывать?

— Никто не велел, — удивился десятник. — Само вышло. А как вода пошла — Никанор Фомич обрадовался: не надо, говорит, воду возить, вот вам и своя. Мы с той поры оттуда и берём.

— Пьёте?

— И пьём, и раствор мешаем.

Ремизов постоял.

— Сколько дней?

— Дён восемь. Нет, девять.

— И сколько человек в артели заболело?

Десятник перестал улыбаться.

— Четверо, — сказал он. — И у двоих дети слегли.

Колодец Ремизов осматривал сам, спустившись в котлован с фонарём, хотя было ещё светло.

Старый сруб был обнажён на аршин: чёрное дубовое дерево, гладкое, без гнили. Вокруг лежали выломанные плиты — толстые, известняковые, каждая пуда по три.

Он присел и стал их разглядывать.

Плиты были обыкновенные, серые, стёсанные с одной стороны. Артельные свалили их в кучу как попало.

На пятой он остановился.

На