"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

день связала зароком троих: тех, кто знал об обряде и о перенесённом. Двое умерли — в семьдесят пятом и в девяносто седьмом, и зароки с них сняли, как положено.

Третий жив.

Он живёт где-то в этом городе или в этой империи, он не может сказать ни слова о том, что знает, ни словом, ни письмом, ни знаком, — и за его молчание Гильдия пятьдесят четыре года подряд платит в казну по гривеннику в год.

Ремизов сошёл с крыльца и пошёл к пролётке.

Он думал о том, что не знает ни имени, ни возраста, ни города, и что искать будет долго.

И ещё он думал, что у него теперь есть одна очень надёжная примета. У этого человека, кем бы он ни был, на левом запястье белый шрам, замкнутый в кольцо.

Александр Фрост

Печать на камне. Ремизов. Сыскная управа книга 5

Глава 21

В липене Стрежень пах пылью и рекой, и в нижней стороне начали умирать дети.

Ремизов узнал об этом не по службе. Он узнал от Степаниды, которая пришла с рынка на два часа позже обыкновенного и поставила корзину так, что стукнуло.

— На Ситной трое, — сказала она. — И на Кожевенной, говорят, четверо.

— Что с ними?

— Огневица.

— Что это?

Степанида посмотрела на него, как смотрят на человека, спросившего, что такое дождь.

— Летняя огневица, — сказала она. — Живот крутит, и вода из человека выходит. За полтора дня сгорает, и большой сгорает, а малого и вовсе не удержишь.

Она села, не снимая платка.

— У Марьи Кузьминой девчонка, — сказала она. — Восьми лет. Вчера ещё бегала.

Штоф приехал в управу сам, чего не делал никогда.

Он был серый, небритый и вошёл, не поздоровавшись.

— Двадцать один, — сказал он. — За девять дней. Из них одиннадцать детей.

— Отчего?

— Оттого, что нижняя сторона пьёт из чего попало. — Лекарь сел и потёр лицо. — Огневица приходит с водой, это знали ещё при моём деде. Кипятить велено — а кто ж будет кипятить в жару.

— Это часто бывает?

— Раз в четыре-пять лет по мелочи, — сказал Штоф. — Три-четыре двора, десяток человек, и гаснет. — Он поднял глаза. — А тут не гаснет. Тут за девять дней двадцать один, и всё лезет вверх.

— И что вы делаете?

— Что я делаю. — Лекарь усмехнулся. — Я хожу и говорю: кипятите воду. Мне отвечают: барин, дров нет, дрова денег стоят. Я говорю: не берите из Кожевенной канавы. Мне отвечают: а откуда брать, до колонки полторы версты, а бабе с вёдрами.

Он замолчал.

— Штоф, при чём тут сыск?

— Ни при чём, — сказал Штоф. — Я к вам не по сыску. Я к вам потому, что вы единственный в этом городе человек, который считает.

Ремизов пошёл на Ситную сам, вечером, и это было ошибкой, потому что смотреть там было нечего, а видеть пришлось много.

Улица жила как всегда: бабы сидели на завалинках, у колонки стояла очередь с вёдрами, мальчишки гоняли обруч. И только по тому, как быстро закрывались две калитки из десяти, было понятно, что не как всегда.

У Марьи Кузьминой он постоял в сенях.

— Плоха, — сказала вдова. — Со вчерашнего.

— Лекарь был?

— Был. Велел кипятить и поить понемногу, часто. — Марья вытерла руки о передник. — Я кипячу.

Она сказала это ровно, и ровнее всего было последнее слово.

— Марья Кузьмина. Откуда вы воду берёте?

— С колонки.

— Всегда?

— Когда очередь короткая — с колонки. Когда длинная — из канавы, на стирку. — Она подумала. — И на мытьё.

Ремизов вышел на улицу и остановился.

Он не был лекарем и ничего не мог. Он знал только одно: где-то в этом городе есть причина, у причины есть время и место, и место можно найти.

Это было немного. Но за девять месяцев он выучил, что это всегда немного и всегда достаточно.

— Гринька.

— Я тут.

— Заводи новую книгу. Пиши: улица, двор, сколько человек в доме, когда слегли, откуда берут воду.

— Всё подряд?

— Всё подряд, — сказал Ремизов. — И записывай не «с реки», а с какого места реки. Не «из канавы», а из какой.

Писец, уже доставший книжечку, поднял голову.

— Ваше высокородие, это ж не наше дело.

— Не наше, — согласился Ремизов. — Только считать больше некому.

К вечеру пришло другое, и вот это уже было по сыску.

— На Ситной, на стройке Опалева, десятник в котлован упал, — доложил Сазонов. — Насмерть. Ночью, никто не видал.

— Пьяный?

— Говорят, пьяный. Только он, ваше высокородие, не пил.

— Совсем?

— Совсем, — сказал квартальный. — Я его знал. Гурий Свищёв, из старообрядной семьи, у них не пьют вовсе. Я потому и приехал.

Котлован был большой, саженей двадцать в длину, для доходного дома в четыре этажа. На дне стояла жёлтая вода в палец глубиной, и по краям валялись доски.

Ремизов спустился по сходням.

Тело уже унесли, но место обвели, как он приучил за полгода, — вбитыми колышками и бечёвкой.

— Кто нашёл?

— Артельные, в пятом часу утра.

— Где стоял, откуда упал?

— Вот отсюда, с северного края. — Сазонов показал. — Там сверху доска положена, через промоину. Он, стало быть, по доске шёл в темноте и оступился.

Ремизов поднялся наверх и осмотрел доску.

Она была шириной в две ладони, положена через канавку, и лежала прочно. Он прошёл по ней сам, туда и обратно.

— Гринька. Высота?

— От доски до дна — три с половиной аршина, — доложил писец, разматывая бечёвку.

— Штоф говорит, чем убился?

— Затылком, — сказал Сазонов. — О камень, там на дне камни.

Ремизов посмотрел вниз, на дно котлована, где темнели плиты.

— Сазонов. Человек падает с доски в темноте. Куда он падает?

— Вниз.

— Лицом или спиной?

Квартальный подумал.

— Кто как. — Он поскрёб щёку. — Только ежели он вперёд шёл и оступился — то вперёд и полетит. На руки.

— На руки, — согласился Ремизов. — А чтобы упасть на затылок с доски, надо не оступиться, а