"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Простите, что так поздно.

— Ты про мыло написал, — сказала мать Прохора Меньшова. — Что оно в узле было, целое. Это я ему в бумагу заворачивала, когда он в позапрошлом году домой приезжал. Он его, стало быть, три года не трогал.

Она подумала.

— Берёг, — сказала она. — Дурак.

И заплакала, и Марья Кузьмина обняла её, и они стояли так, чужие друг другу, у креста с выжженной доской.

Вечером Степанида поставила самовар и села напротив.

— Ты бы поел.

— Я ел.

— Ты чаю выпил.

Ремизов посмотрел на свою руку. На тыльной стороне ладони была ссадина — вчера содрал о кладбищенскую ограду, некрасиво, с кровью.

Ссадины не было.

Он повернул руку к лампе. Кожа была ровная, чистая, только чуть светлее вокруг.

— Степанида.

— Ну?

— У меня вчера тут ободрано было.

Кухарка наклонилась, посмотрела.

— Было, — согласилась она. — Я тебе вчера тряпицу давала.

— А сегодня нет.

— Ну и слава богу, — сказала Степанида. — Чего ж плохого.

Она налила ему чаю и добавила, не поднимая глаз:

— Ты про это Ольге Вышатичне не рассказывай.

Ремизов медленно поставил стакан.

— Почему?

— А не надо, — сказала кухарка. — Она хорошая. Только она про тебя всё в тетрадку записывает. Я видела.

Наставление к цветеню разрослось до сорока страниц, и Гринька переписывал их набело третий раз, потому что первые два раза Ремизов всё перечеркнул.

— «Раздел четвёртый. О допросе связанного зароком», — прочёл писец. — Ваше высокородие, а это не рано? Мы же один раз всего.

— Один раз и есть повод записать. Пока помним.

— А если больше не встретится?

— Тогда кто-нибудь через двадцать лет прочтёт и не будет три недели искать то, что мы искали, — сказал Ремизов. — Пиши: «Прежде чем спрашивать связанного, добудь выписку о предмете. Выписка хранится в казённой палате при податном заявлении и выдаётся должностному лицу по запросу».

Гринька писал.

— А писать, что зарок держит только записанное?

— Обязательно.

— А что люди этого не знают?

Ремизов подумал.

— И это, — сказал он. — Отдельной строкой: «Человек боится не того, что записано, а того, что ему сказали».

Кулага у печи хмыкнул.

— Вы им туда всю жизнь вставите, Андрей Ильич.

— Я им туда вставлю то, за что заплачено, — сказал Ремизов. — Они за это выторговали пять лет. Пусть будет за что.

— А вам не жалко?

Ремизов посмотрел на стопку исписанной бумаги.

— Жалко было в январе, — сказал он. — Тогда я думал, что отдаю. А потом Гринька мне продиктовал первую страницу, и оказалось, что я не отдаю, а вспоминаю.

В казённую палату он пошёл сам, в понедельник, без Гриньки.

Столоначальник обрадовался ему как старому знакомому.

— Опять по зарокам?

— Нет, — сказал Ремизов. — По переносам.

— По каким переносам?

— По обряду переноса, — сказал Ремизов. — Гильдейский обряд. Их должно быть мало.

Столоначальник задумался, потом полез в разрядную книгу.

— Разряд первый, — сказал он. — Статья вторая. «Обряд переноса — единожды взимается со ста». Есть такое. Только я за двадцать два года службы ни одного не видал.

— Посмотрите.

Искали три часа.

Нашлось два.

Первый — четырёхмесячной давности, осенний: «Обряд переноса, произведён по государеву указу, чародеев первой ступени девять, продолжительность одиннадцать суток, взято с казны шесть тысяч четыреста рублей».

Ремизов прочёл это и понял, что смотрит на цену самого себя, и что цена оказалась меньше, чем он думал.

Второй наряд был на пятьдесят четыре года старше.

«Обряд переноса, произведён по государеву указу, чародеев первой ступени девять, продолжительность тринадцать суток, взято с казны четыре тысячи двести рублей».

А под ним, в той же связке, скреплённый той же скрепой, лежал третий лист.

«Зарок крепкого слова, совокупный, числом три. Предмет: сведения об обряде переноса и о лице перенесённом. По заказу Гильдии чародейных наук».

Ремизов положил ладонь на стол.

— Скажите мне, — проговорил он. — Зарок ведь когда-нибудь снимается?

— Снимается, — сказал столоначальник. — По истечении срока либо по смерти носителя. Снятие — тоже обряд, тоже наряд, тоже пошлина, полтора со ста.

— И это у вас есть?

— А как же. У нас всё есть, у нас пошлинное дело.

Он ушёл и вернулся через полчаса с двумя листами.

— Два снятия, — сказал он. — По смерти носителя. Одно — через девятнадцать лет после наложения, другое — через сорок один.

Ремизов взял оба листа и посмотрел на даты.

Потом посмотрел на наряд.

Числом три.

Он сидел за конторкой в казённой палате, среди чужих бумаг и чужих чернил, и слушал, как за стеной кто-то считает вслух на счётах, и очень медленно складывал два и один.

Наложено на троих. Снято с двоих.

— Третье снятие, — сказал он. — Поищите ещё.

Столоначальник посмотрел на него с укором.

— Ваше высокородие, у меня всё по годам подшито, я бы не пропустил.

— Поищите.

Он искал ещё час — и не нашёл, потому что искать было нечего.

За пятьдесят четыре года третий зарок никто не снимал.

Ремизов сложил листы и завязал тесёмки.

— Скажите мне ещё одно, — попросил он. — Только точно, а не приблизительно. Зарок снимается по смерти носителя. Это обязательно?

— Обязательно, — сказал столоначальник. — И, между прочим, не из милости, а из-за пошлины: покуда зарок не снят, он числится действующим, а с действующих зароков Гильдия платит в казну по десять копеек в год за голову. Копейки, конечно, но копейки счётные.

— То есть за этот третий кто-то платит.

— Платит, — подтвердил столоначальник и заглянул в ведомость. — Гильдия чародейных наук. Десять копеек в год, пятьдесят четыре года подряд. Пять рублей сорок копеек.

Он поднял глаза.

— Ваше высокородие, вам нехорошо?

— Нет, — сказал Ремизов. — Мне очень хорошо.

Он вышел на улицу.

Был вечер начала цветеня, и над Стрежнем впервые за полгода стояло небо не серое, а зелёное — тот цвет, который бывает недели две в году и потом не вспоминается.

Он постоял на крыльце казённой палаты, застёгивая пальто.

Пятьдесят четыре года назад Гильдия перенесла сюда человека и в тот же