"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он держал старика за плечи и кричал ему «молчите», и это выглядело со стороны ровно так, как выглядело.

— Гринька, — сказал он. — Запиши в наставление отдельным пунктом. Свидетеля не опрашивают там, где его видит тот, о ком спрашивают.

Писец достал книжечку и не сразу начал писать.

— Ваше высокородие. Так его же не убили. Его домой отправили.

— Его отправили за шестьдесят вёрст, в распутицу, — сказал Ремизов. — Туда сейчас не доедешь и оттуда не выедешь. Дороги встанут до конца березеня.

— А потом?

— А потом у меня кончится срок, дело закроют, и он вернётся к своему чану.

Имя внесли в дело в тот же вечер, и Ремизов сам переписал заглавный лист.

Было: «Дело о неизвестном мужчине, обнаруженном в Кожевенном овраге».

Стало: «Дело об убийстве Прохора Меньшова, тридцати одного года, Луговой волости, деревни Верхние Ключи».

Наместник, которому это принесли утром, читал заглавный лист дольше, чем следовало читать одну строку.

— Нашли, — сказал он.

— Нашла моя кухарка.

Тучков-Заречный поднял глаза.

— Как?

— Обошла прачек, — сказал Ремизов. — Она рассудила, что человека, который сам не может говорить, помнит тот, кто на него стирает.

Наместник помолчал.

— Я вам срок продлеваю, — сказал он. — Не потому, что у вас появились улики. Улик у вас как не было, так и нет. — Он положил лист. — А потому, что теперь в бумаге есть имя, и закрыть дело с именем труднее, чем без. Это, между прочим, ваша собственная метода, и я ею начинаю пользоваться.

— Сколько дней?

— До конца березеня, — сказал наместник. — И, Андрей Ильич, вам придётся написать в Верхние Ключи.

— Знаю.

— Хотите, я напишу?

— Нет, — сказал Ремизов. — Я сам.

Он написал в ту же ночь, четыре раза начиная заново, и получилось одиннадцать строк, из которых десять были о деле и одна о том, что Прохор Меньшов шёл в столицу и в кармане у него было сорок две копейки, а в узле — чистая рубаха и новое мыло.

Вечером в управе сидели втроём, и печь, подаренная наместником, грела так, что пришлось открыть форточку.

— Разберём, — сказал Кулага. — По порядку. Реестр закрыт. Судья прав. Тулупов согласия не даст. Чародей связан своим зароком. Свидетель за шестьдесят вёрст. Имени нет. Одиннадцать дней.

— Восемь, — сказал Гринька.

— Восемь, — согласился подьячий. — Андрей Ильич, я вам скажу как старик: вы сделали всё, что можно сделать честно. Дальше идёт то, чего делать нельзя.

— Например?

— Например, взять Тулупова на испуг. Или найти среди семидесяти шести того, у кого дети голодные, и купить его. — Кулага смотрел прямо. — Вы этого не сделаете, я знаю. Я это говорю затем, чтоб вы услышали, как оно звучит, и перестали об этом думать по ночам.

Ремизов усмехнулся.

— По ночам я думаю о другом.

— О якоре?

— О том, что предмет зарока где-то записан, — сказал Ремизов. — Он записан в реестре. Он записан у Тулупова. Он записан у Тимакова, который лежит две недели и молчит. Три бумаги, и все три заперты.

Гринька, чинивший перо, поднял голову.

— Четыре, — сказал он.

— Что?

— Четыре бумаги, — повторил писец и покраснел. — Я, наверно, глупость скажу.

— Говори.

— Ну вот наряд. — Гринька полез в стопку и вытащил лист. — «Взято шестьсот пятнадцать рублей». Это же доход чародея, с него пошлина.

— И?

— И пошлина с обрядов разная, — сказал Гринька. — Я в казённой палате три недели сидел, когда мы Балахнина считали, я там всё видел. С промыслового обряда одна пошлина, с частного другая, с семейного третья. Их же надо как-то различать.

В управе стало очень тихо.

Кулага очень медленно снял очки.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька уже совсем тихо, — а как в казённой палате узнают, какая пошлина, если им предмет не пишут?

Глава 19

В казённой палате их приняли как родных, потому что после дела Балахнина Гриньку там знали все.

— Пошлина с обрядов? — Столоначальник даже обрадовался. — Есть, как не быть. Разряд четвёртый, статья одиннадцатая. С обряда промыслового — пять со ста, с частного — три, с семейного — полтора.

— И как вы различаете?

— По заявлению чародея.

— А если чародей напишет «частный» вместо «промыслового»?

Столоначальник посмотрел на него с удовольствием человека, которому наконец задали правильный вопрос.

— А для того и заведено приложение, — сказал он. — К заявлению прикладывается выписка о предмете обряда. Слово в слово, как в реестре. Иначе как я проверю, промысловый он или нет?

Ремизов очень медленно сел на стул для посетителей.

— То есть у вас лежит предмет.

— У нас лежит предмет, — подтвердил столоначальник. — С тысяча сто семьдесят девятого года, как ввели разряды.

— И это открытая бумага?

— Податная, — сказал столоначальник. — Податные бумаги выдаются по запросу должностного лица. Вам одну выписку или все?

Выписка была на одну восьмую листа и содержала двадцать два слова.

«Предмет зарока: сведения о составе проклейки, о рецептуре бумажной массы и об устройстве роллов фабрики купца С. Е. Тулупова».

Ремизов прочёл её четыре раза.

— И всё? — сказал Гринька шёпотом.

— И всё.

— А про то, что нельзя говорить про людей...

— Нет.

— А про то, что нельзя говорить, кто ушёл и не вернулся...

— Нет, — сказал Ремизов. — Тут двадцать два слова, и все они про бумагу. Про клей, про массу и про валы.

Он положил выписку на стол.

— Гринька. Сколько человек четыре года молчат обо всём на свете?

— Семьдесят шесть.

— А сколько из них хоть раз читали эти двадцать два слова?

Писец смотрел на выписку.

— Ни один, — сказал он.

Милава Ратмировна прочла выписку и положила её на стол очень аккуратно.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделаете, — сказала она.

— Я раздам людям бумагу, в которой написано то, под чем они подписались.

— Вы обрушите зароки, — сказала она. — Не эти. Все.

— Каким образом?

— Таким, что завтра всякий заречённый в этой империи пойдёт в казённую палату