"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

«По предмету нет».

Ремизов посмотрел вдоль полок.

Четыре месяца назад он бы отступил. Теперь он снял пальто, повесил его на крюк у входа и сказал:

— Гринька. Мы тут надолго.

Реестра зароков во втором ярусе не было — реестр держали наверху, и туда пускали по судебному решению.

Зато во втором ярусе лежало то, о чём никто не думал: наряды.

Всякий обряд, произведённый чародеем Гильдии, порождал бумагу для казны — наряд с указанием, что сделано, когда, сколько взято и по чьему заказу. Предмет обряда в наряде не писался: там стояло только «зарок крепкого слова, единичный» либо «зарок крепкого слова, совокупный, числом столько-то».

Они разбирали наряды шесть дней.

На седьмой Гринька, чихая от пыли, сказал ровным от усталости голосом:

— Ваше высокородие. Тулупов.

Ремизов подошёл.

Наряд был четырёхлетней давности. «По заказу купца первой гильдии С. Е. Тулупова, зарок крепкого слова, совокупный, числом сорок один. Взято шестьсот пятнадцать рублей. Чародей второй ступени Тимаков».

— Сорок один, — сказал Гринька. — Разом.

— Ищи дальше.

Нашлись ещё три. Через год — двенадцать. Ещё через год — девять. Прошлой осенью — четырнадцать.

— Семьдесят шесть, — сосчитал писец. — За четыре года семьдесят шесть человек.

Ремизов сложил наряды в стопку и придавил ладонью.

— Гринька. Что не так с этими бумагами?

Писец подумал.

— Дорого? Тыща с лишним рублей.

— Не то. Смотри на числа. Сорок один, двенадцать, девять, четырнадцать. Совокупные зароки, все разом, в один день. — Он поднял глаза. — Зарок — это уговор. Двое сговариваются. Как сговариваются сорок один человек в один день?

На восьмой день он наткнулся на другое.

Он искал наряды за прошлую осень и ошибся полкой — взял связку не того года, и она распалась у него в руках, и на пол посыпались листы.

Он присел собирать и прочёл верхний, не собираясь читать.

«Расчёт по обряду переноса. Черновой».

Ремизов сел на пол.

Лист был старый, лохматый по краю, исписанный столбцами цифр, которых он не понимал. Но между столбцами шли пометы словами, и слова он понимал.

«Сила потребная — по девяти первой ступени, не менее одиннадцати суток».

«Сторона исходная — определяется по носителю».

«Сторона обратная — определяется по якорю».

И ниже, отдельной строкой, подчёркнуто дважды:

«Без якоря обратного расчёта нет».

Он перебрал всю связку. Листов было сорок с лишним, все черновые, все с цифрами, и слово «якорь» встречалось на девятнадцати. Ни на одном не было объяснено, что оно значит.

Онисим подошёл со свечой и заглянул через плечо.

Ремизов взял дощечку и написал: «Что такое якорь?»

Старик прочёл. Долго смотрел на дощечку. Потом взял её, стёр и написал:

«Не знаю. Спросите наверху».

И, подумав, приписал ниже, мельче:

«Только они не скажут».

Милава Ратмировна выслушала его стоя.

— Якорь, — повторила она.

— Девятнадцать листов. Черновые расчёты по обряду переноса.

— Какого года?

— Года там нет. Связка стояла между сорок вторым и сорок четвёртым.

Она отошла к окну и постояла.

— Андрей Ильич, я вам скажу, что знаю, и это будет мало. Слово я слышала. Дважды за девятнадцать лет, оба раза от магистров, оба раза вскользь. Я думала, это счётный термин.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что это счётный термин, — сказала она. — Только считают им не цифры.

— Милава Ратмировна.

— Спросите у них, — перебила она. — Прямо. Вы теперь по договору имеете право задать вопрос об обряде и получить ответ. Я вам это советую сделать письменно.

— А устно?

— Устно вам ответят устно, — сказала она. — Устный ответ ничего не стоит и его нельзя перечитать.

Он написал в тот же вечер. Ответ пришёл через одиннадцать дней, на четверти листа, с гильдейской печатью:

«На запрос начальника Сыскной управы. Термин "якорь" относится к внутреннему счислению обряда и не имеет самостоятельного значения. Разъяснению не подлежит».

Дома в тот вечер Гринька остался ночевать на лавке, потому что жил на другом конце города, а из архива вышли за полночь.

Степанида покормила его дважды и оба раза приговаривала «худой-то какой».

— Ваше высокородие, — сказал писец, когда уже погасили. — А можно спросить?

— Спрашивай.

— Вам ведь домой хочется.

Ремизов помолчал в темноте.

— Хочется.

— А вот это ваше слово, «якорь». Оно, значит, про дорогу обратно.

— Про неё.

Гринька повозился на лавке.

— А зачем вы тогда девять дней в архиве не про якорь искали, а про наряды тулуповские?

Ремизов не сразу нашёл ответ.

Он лежал и думал, что мальчишка задал единственный вопрос, который стоило задать, и что честного ответа у него нет — есть только настоящий.

— Оттого, что якорь никуда не убежит, — сказал он наконец. — А у меня в подвале лежит человек, которого никто не хватился, и его через месяц велят закопать без имени.

— Так ведь он уж мёртвый. Ему всё равно.

— Ему всё равно, — согласился Ремизов. — Мне нет.

Гринька затих.

— Ваше высокородие, — сказал он через минуту. — А вот когда вы уедете, наставление-то у нас останется?

— Останется.

— Ну и ладно тогда, — сказал писец и почти сразу заснул.

Ремизов лежал ещё долго и слушал, как за стенкой Степанида гремит заслонкой.

А на девятый день у фабричных ворот его нашёл старик.

Он был из сортировочной — Ремизов узнал его по рукам, изодранным о крючки, — маленький, сивый, лет за шестьдесят.

Он подошёл, снял шапку и стал смотреть на объявление, приклеенное к столбу. То самое: возраст около тридцати, рост два аршина шесть вершков, мозоль кольцом, полушубок, шапка заячья, сапоги новые с подковками.

Он читал долго, шевеля губами, и Ремизов ждал.

Потом старик поднял руку и потрогал бумагу пальцем — там, где было про узел с бельём, мылом и деревянной ложкой.

И заплакал.

Он плакал молча, стоя, не закрывая лица, и слёзы шли по грязным щекам, и он их не вытирал, потому что шапку держал в одной руке, а другой всё трогал и трогал объявление.

— Вы его знаете, — сказал Ремизов.

Старик кивнул.

— Скажите имя.

Старик открыл рот.

Ремизов увидел, как у него дёрнулось горло, и успел схватить его за плечи прежде, чем тот начал задыхаться.

— Не надо! Не говорите! Молчите!

Старик мотал головой и всё-таки пытался, и