"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Значит, — сказал Ремизов, — у него тут кто-то был.

Версию с грабежом отрабатывали шесть дней, и отрабатывал её Сазонов, потому что знал овраг лучше всех.

— Зимой там берут, — сказал он. — Не часто, но берут. Тропа через овраг короткая, а места глухие. За прошлую зиму три случая: двоих обобрали, третьего побили.

Взяли двоих — Кривого Сеньку и его напарника, обоих известных.

Кривой Сенька сознавался охотно и во всём, включая то, чего не было, и это само по себе почти всё объясняло. У напарника при обыске нашлись сапоги — новые, смазные, с подковками.

Гринька от волнения уронил чернильницу.

Сапоги примерили покойнику. Они были малы на полтора вершка.

— Куплены, — сказал Сазонов, вернувшись из ряда. — В зимнике, у Ситникова, за четыре рубля восемь гривен, и Ситников это помнит, потому что тот торговался час.

— А деньги?

— А деньги у него были: он осенью на барже ходил.

Ремизов посмотрел на сапоги, стоявшие на столе.

— Отпускайте.

— Ваше высокородие, — осторожно сказал квартальный. — Может, придержать? Сенька-то сознался.

— Сенька сознался, что убил купца, которого никто не убивал, и утопил в проруби, которой нет, — сказал Ремизов. — Отпускайте.

И потом, когда Сазонов уже вышел, добавил в пустую комнату:

— Шесть дней.

Женщину нашли на девятый день, и нашла её Степанида.

— Ты про мыло-то спрашивал, — сказала кухарка, ставя на стол миску. — Так я по прачкам походила.

Ремизов положил ложку.

— Ты — что?

— По прачкам, — невозмутимо повторила Степанида. — У фабричных стирают на Кожевенной, там четыре двора берут. Я к ним и пошла: не было ль, говорю, у кого фабричного постояльца, что осенью съехал и не вернулся.

— И?

— И была, — сказала Степанида. — Марья Кузьмина, вдова, на Ситной. У ней в задней комнате двое фабричных стояли. Один осенью ушёл и не вернулся, а второй по сю пору живёт.

Ремизов встал так резко, что опрокинул табурет.

— Ты сядь, — сказала кухарка. — Доешь сперва. Она никуда не денется, я ей сказала, что ты придёшь.

— Степанида.

— Что?

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю, — сказала Степанида. — Ты третью неделю не ешь и по ночам ходишь. Мне тебя жалко.

Марья Кузьмина, вдова, сорока лет, встретила его в сенях, вытирая руки.

Она была спокойная, усталая и говорила ровно.

— Стояли двое. Прохор и Гаврила. Оба с Луговой.

— Прохор — это высокий, русый, с мозолью у большого пальца?

— Он.

— Когда ушёл?

— По первому снегу, — сказала она. — Осенью.

— И не вернулся.

— Не вернулся. — Марья посмотрела в сторону. — Я думала, он в столицу подался. Он собирался.

— Он вам говорил?

— Не говорил, — сказала вдова. — Он не мог говорить. Он мне узел собирать помогал и стоял рядом, а я сама вслух рассуждала, куда он поедет и как. Он слушал и кивал, если верно.

— Вы понимали, что он под зароком?

— Понимала. У них у всех.

Ремизов молчал.

— Мыло я ему завернула, — сказала Марья. — В бумагу. У меня той бумаги полон дом, они с фабрики носят.

— Марья Кузьмина. Скажите его имя целиком.

Она посмотрела на него.

— Прохор Меньшов, — сказала она. — Луговой волости, деревни Верхние Ключи. Тридцати одного года. — И, помолчав: — Он у меня третий год стоял. Я его не заявляла, потому что кто ж я ему. Хозяйка.

Чародея Тимакова, накладывавшего зароки, нашли на покое.

Он жил в Заречье, в маленьком чистом домике с геранью, и было ему семьдесят три года.

— Помню, — сказал он сразу. — Как не помнить. Сорок один разом — это у меня самая большая работа за всю жизнь. Я после неё две недели лежал.

— Спиридон Ерофеевич?

— Он.

— Что было предметом?

Тимаков посмотрел на него и улыбнулся — виновато и почти ласково.

— Ваше высокородие. Я чародей. У меня свой зарок, гильдейский, с первого дня службы: о делах заказчиков ни слова. Я и рад бы вам сказать, да меня скрутит на первой букве.

— Тогда не говорите. Кивните.

— И кивнуть не могу, — сказал старик. — У меня предмет широкий: «о делах заказчиков никаким способом». Гильдия себя бережёт лучше, чем купцы.

Ремизов сел.

— Хорошо. Тогда скажите то, что не про заказчика. Как это делается? Как сорок один человек в один день соглашаются?

Тимаков долго молчал, глядя на герань.

— Это можно, — сказал он. — Это не про дела.

Он сложил сухие руки на коленях.

— Их привели в контору. Всех разом, после смены. Хозяин прочёл бумагу вслух — один раз, быстро. Потом сказал: кто согласен, подходи. И они подходили.

— Все?

— Тридцать девять из сорока одного. Двое не пошли.

— И что с ними стало?

— Не знаю, — сказал чародей. — Они в тот же вечер расчёт взяли. — Он поднял глаза. — Я вам, ваше высокородие, вот что скажу, а вы уж думайте сами. Согласие было. Я его видел и в наряде записал, и всё по закону. Только вы мне объясните, как оно выглядит, несогласие, когда тебе шестьдесят вёрст до дому, харчи хозяйские и место при фабрике одно на весь уезд.

— Никак, — сказал Ремизов.

— Никак, — согласился Тимаков. — Оттого я после той работы и лежал две недели. Я до сих пор думаю, что от натуги.

Старика из сортировочной рассчитали через два дня после того, как он постучал себя по запястью.

Ремизов узнал об этом на восьмой, когда приехал к воротам и не нашёл его в смене.

— Уехал, — сказал сторож при воротах. — В уезд, к своим. Хозяин ему расчёт дал и подводу дал, за свой счёт. Хороший человек Спиридон Ерофеич.

— Когда?

— Да уж с неделю.

— Куда?

— В Луговую волость, — сказал сторож. — Он оттудова родом.

Ремизов стоял у ворот и смотрел, как из трубы над сушильней идёт белый дым.

Он говорил со стариком посреди дороги, у столба с объявлением, при свете дня. Их видели фабричные, идущие со смены. Их видел сторож. Их, вероятно, видели из окон конторы, потому что контора стояла у ворот