"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

сапоги новые смазные с подковками. При себе имел узел с бельём, мылом и деревянной ложкой. Всех, кому означенное лицо известно, просят явиться».

За неделю явилось одиннадцать человек.

Восемь искали своих пропавших и уходили, не досмотрев. Двое пришли из любопытства. Один был сумасшедший и объявил, что покойник — его брат, умерший в позапрошлом году.

— Всё, — сказал Кулага на восьмой день. — Больше не придут.

— Почему?

— Потому что кто искал — тот уже пришёл. — Подьячий снял очки. — Андрей Ильич, я вам скажу неприятное, а вы не сердитесь. По нашему городу человек может пропасть и не быть хватившимся, если он приезжий и одинокий. Их тут тысячи. Пришёл на заработки, поработал, ушёл. Никто не считает.

— У него была родня.

— С чего вы взяли?

— С мыла, — сказал Ремизов.

Кулага поднял брови.

— С мыла?

— Мыло завёрнуто в бумагу, — сказал Ремизов. — Кусок целый, ни разу не мыленный. Новое мыло в дорогу берёт не тот, кто уходит куда попало. Его собирали. Кто-то ему это мыло положил и завернул.

Он развернул на столе бумажку, в которой лежало мыло, — жёлтую, обёрточную, с расплывшимися пятнами.

— И вот ещё что. Бумага не лавочная. Смотрите на свет.

Кулага посмотрел.

Бумага была плохая, рыхлая, и в толще её виднелись тёмные волокна и мелкая крошка.

— Оберточная, — сказал подьячий. — Наша, стрежневская. Такую на фабрике за оврагом делают, тулуповской.

На девятый день пришли двенадцатым — и это оказался не тот, кого ждали.

В управу явился нищий с паперти Пятницкого рынка, старик по прозвищу Кулёк, и сел на лавку так, будто собирался тут жить.

— Про твоего, из оврага, — сказал он. — Я его видал.

— Когда?

— Осенью. По первому снегу. — Кулёк почесался. — Он у меня дорогу спрашивал.

— Куда?

— На почтовый двор. Где подводы на столицу берут.

Ремизов сел напротив.

— В котором часу?

— Вечером. Смеркалось.

— Как ты его запомнил?

— А он мне пятак дал, — сказал нищий. — За дорогу. Мне за дорогу сроду никто не давал, я и запомнил.

— Один был?

— Один.

— С узлом?

— С узлом, — подтвердил Кулёк. — И торопился шибко. Я ему говорю: дедушка, подводы-то с утра ходят, а он говорит: мне бы до утра дожить.

В управе стало очень тихо.

— Так и сказал?

— Так и сказал, — сказал нищий. — Я ещё подумал: пьяный, что ли. А он трезвый был.

На фабрику он поехал не сразу — сначала три дня ходил по лавкам.

— Тулуповской бумагой в городе обёрнуто всё, — доложил Гринька, вернувшись с обхода. — Она дешёвая, её берут все: мясные, скобяные, зеленные, аптека. Сто двадцать лавок.

— Значит, бумага нам не годится.

— Не годится, — уныло согласился писец.

— Годится другое, — сказал Ремизов. — Штоф, повторите про руки.

Лекарь, вызванный в управу и уже об этом жалевший, повторил:

— Мозоль ровная по всей ладони и кольцом у большого пальца. Ногти изъедены известью. И, поскольку вы всё равно спросите: в швах полушубка я вычесал вот это.

Он высыпал на бумагу щепоть серой пыли.

— Что это?

— Не знаю. Не земля и не мука. Мягкая, жирная на ощупь, в воде не тонет и разбухает.

Кулага наклонился, растёр щепоть, понюхал и сказал:

— Тряпичная пыль.

— Что?

— Тряпичная, — повторил подьячий. — Бумагу-то из тряпья варят. Тряпьё рубят, вымачивают в извести, потом мнут в чанах. Кто у чана стоит — у того ладонь ровная и ногти съедены, а кто ворот крутит — у того кольцо на большом.

В управе стало тихо.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — А вы это откуда знаете?

— Оттуда, — сказал Кулага, — что мой батюшка, покуда в управу не попал, три года на бумажной работал. У Тулупова-деда ещё.

Тело перевезли в холодный подвал при управе, потому что весной в мертвецкой держать было уже нельзя.

Ремизов спустился туда вечером, один, со свечой, — не осматривать, а посмотреть, и сам понимал, что это глупо.

Он постоял.

Потом откинул рогожу с правой руки, чтобы ещё раз взглянуть на мозоль у большого пальца, — и увидел то, чего не видел раньше, потому что раньше рука лежала иначе.

На запястье, чуть выше кости, шёл шрам.

Он был тонкий, белый и замкнутый в кольцо — ровное, без стыка, будто нарисованное циркулем. Такой шрам не оставляет ни верёвка, ни кандалы, ни нож.

Ремизов поднёс свечу ближе.

Кольцо было гладкое, старое, заросшее — года три, а то и больше.

Он поднялся наверх, где Кулага уже надевал шубу, и сказал:

— Тихомир Спиридонович. У него на запястье шрам кольцом.

Подьячий остановился, не продев вторую руку в рукав.

— Замкнутый? — спросил он.

— Замкнутый.

Кулага очень медленно снял шубу и повесил обратно на гвоздь.

— Тогда садитесь, Андрей Ильич, — сказал он. — Это надолго. Это зарок.

— Что такое зарок?

— Крепкое слово. — Кулага сел напротив и положил руки на стол. — Гильдейский обряд. Двое уговариваются, чародей связывает уговор, и с этой минуты нарушить его нельзя. Не «нельзя, а то накажут». Просто нельзя.

— Как это?

— А так. — Подьячий постучал пальцем по столу. — Положим, вы зареклись не говорить о чужом промысле. Вы можете сколько угодно хотеть проговориться — рот не откроется. Начнёте писать — рука станет. Начнёте показывать знаками — задохнётесь. Оно не думает, Андрей Ильич. Оно держит.

— Всякий может наложить?

— Всякий не может. Чародей второй ступени и выше, за пятнадцать рублей, и непременно с записью в реестр. Без записи зарок недействителен.

Ремизов подался вперёд.

— Есть реестр?

— Есть, а как же. Гильдейский. — Кулага усмехнулся. — Только вы туда не попадёте.

— Отчего?

— Оттого, что зароки — дело частное. Купцы, подряды, семейные разделы. Туда пускают по решению суда, и то со скрипом.

Ремизов встал и прошёлся по управе.

— Тихомир Спиридонович. Кто накладывает на себя зарок?

— Кто с уговором связан. Приказчик, которому доверили книги. Мастер, знающий рецепт. Сваха. — Подьячий пожал плечами. — Дело обыкновенное. Богатые любят.

— А работник у чана?

Кулага помолчал.

— А работник у чана, — сказал он медленно, — пятнадцати