"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

согласился Тучков-Заречный. — А теперь про то, что не смешно. Столбов пойдёт под суд, и по нему всё ясно: четыре года подлогов, взятки, похищение с целью принуждения должностного лица. Двадцать лет, если судья не в духе, — пятнадцать, если в духе.

— А Свиягин?

Наместник отложил рапорт.

— Свиягин — потерпевший отец, — сказал он. — По закону он не сделал ничего. Просьба о зачистке — законное ходатайство должностного лица. Столица её удовлетворила. Виноватых нет.

— Тысяча двести человек.

— Которых не тронули, — сказал наместник. — Оттого и виноватых нет. У нас, Андрей Ильич, отвечают за сделанное, а не за подготовленное. Это, между прочим, разумно: иначе пришлось бы судить половину всякой канцелярии за то, что она держит наготове.

Он помолчал.

— Я напишу отдельным приложением, что ходатайство было подано за сутки до похищения. Это ничего не изменит. Но это будет написано.

— Опять приложение, — сказал Ремизов.

— Опять, — согласился Тучков-Заречный. — Вы это придумали, вам с этим и жить.

Тараса Щуку и Фильку Косого судили отдельно, и Ремизов ходил в суд оба раза.

— Зачем? — спросил Кулага. — Дело сдано, ваше участие кончено.

— Затем, что я буду говорить.

— За них?

— За одного из них.

Он говорил девять минут — по бумаге, которую написал сам, и без единого лишнего слова. Что похищение совершено по найму, что нанятые не знали ни имени заказчика, ни цели. Что мальчик пять суток содержался в тепле, кормился трижды в день, что в сани при перевозке была поставлена бадья с углями, а сторож Щука отдал ребёнку оба своих тулупа и пять ночей спал на полу у печи.

— И последнее, — сказал он. — Двадцать восьмого числа Щуке было приказано отвести мальчика к воротам Кожевенной слободы и оставить там, чтобы вина пала на обменников. Он этого не сделал бы.

Судья поднял голову.

— Откуда это известно?

— Оттуда, что двадцать восьмого он не отвёл, — сказал Ремизов. — Срок вышел в полночь. Я вошёл к нему в четверть первого пополудни, через тринадцать часов после срока. Мальчик спал у него на лежанке.

Щуке дали четыре года вместо двенадцати. Фильке — восемь.

Выходя, Тарас обернулся и посмотрел на Ремизова, но ничего не сказал, и Ремизов тоже ничего не сказал, потому что говорить тут было нечего: четыре года есть четыре года.

Княгиня Одинец приняла его в четверг, в доме на Соборной, в комнате, где горело двенадцать свечей и стояла клетка с двумя чижами.

— Садитесь. Чай будете? Будете. — Она сама налила. — Теперь слушайте, потому что второй раз я вам этого объяснять не стану, а вам это необходимо, как воздух.

— Слушаю.

— В этом городе три силы, — сказала Ольга Вышатична. — Наместник, Гильдия и двор. Двор — это не государь, государь далеко. Двор — это сорок семейств, которые между собой в родстве и в ссоре. До сего дня вы для двора не существовали: диковинка при наместнике, вроде говорящего скворца.

— А теперь?

— А теперь вы человек, из-за которого Свиягин потерял лицо, — сказала княгиня. — Двадцать семейств станут вас за это ненавидеть, потому что Свиягин им родня или должник. Десять — приглядываться. Десять — искать вашего расположения, и вот этих бойтесь больше всех.

Она подвинула ему варенье.

— Я в третьей десятке, — сказала она. — Но вам от меня ничего не нужно, а мне от вас нужно, поэтому мы поладим.

— Что вам от меня нужно?

— Чтобы вы не дали им сделать вторую Гончарную, — сказала Ольга Вышатична. — Я там была. Мне было сорок два года, я приехала посмотреть, потому что все ездили смотреть. Это, Андрей Ильич, единственное в моей жизни, чего я себе не простила.

Она отпила чаю.

— А теперь вторая половина разговора, и она приятнее. Вам нужен портной.

— Что?

— Портной, — твёрдо сказала княгиня. — Вы четвёртый месяц ходите в казённой шинели, у вас манжеты обтрёпаны, и это все замечают. Не потому, что двор мелочен, а потому, что человек в обтрёпанных манжетах просит. А вам надо не просить.

Ремизов открыл рот.

— И не спорьте, — сказала Ольга Вышатична. — Ваша кухарка со мной согласна. Мы с ней виделись.

Милава Ратмировна пришла с двумя бумагами.

Первая была короткая: Гильдия чародейных наук уведомляла Сыскную управу, что расходы по несостоявшейся зачистке Кожевенной слободы в сумме тысячи девятисот рублей отнесены на счёт наместничества, поскольку отмена произведена по распоряжению наместника.

— Они выставили счёт, — сказал Ремизов.

— Разумеется.

— За то, чего не сделали.

— Люди были собраны, ящики снаряжены, чародеи отозваны от работ, — ровно сказала Милава Ратмировна. — Это стоит денег независимо от того, вошли они в слободу или нет. Магистры не звери, Андрей Ильич. Они хуже: они бухгалтеры.

Она положила вторую бумагу.

Это был договор.

Ремизов читал его четверть часа, медленно, дважды возвращаясь. Пять лет службы. Наставление для дознавателей — в два года, объёмом не менее того-то, с примерами из практики. Хлопоты о государевом соизволении по истечении срока. Право на отзыв соглашения — только у Гильдии.

— Тут нет ни слова о том, что будет, если соизволения не дадут.

— Нет.

— И вы советуете подписать?

— Я не советую, — сказала Милава Ратмировна. — Я принесла.

Ремизов положил бумагу и посмотрел в окно, за которым шёл снег.

Он думал не о пяти годах. Он думал о том, что первое условие он выполняет и так, каждый день, без всякой бумаги, а второе — наставление — он мог бы начать писать сегодня вечером просто потому, что Гринька уже третий месяц спрашивает одно и то же и записывает ответы в книжечку.

Они не потребовали ничего, чего он бы уже не делал.

Вот что было хуже всего.

Он взял перо и подписал.

— Хорошо, — сказала Милава Ратмировна и убрала лист. — Теперь то, ради чего это стоило подписывать. Вам открыт гильдейский архив. Второй ярус.

— Что такое второй ярус?

— Дела закрытые, но не тайные. Переписка с управами, отчёты по разрядам, расчёты обрядов, старые росписи. — Она застегнула папку. — Там четыреста саженей полок, никакого порядка и один служитель, глухой на оба уха. Ищите на здоровье.

— А первый ярус?

Милава Ратмировна остановилась.