"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

вам сразу скажу: я мальчонку не трогал. Я его кормил, я его грел, я ему сказки говорил, какие помню. Мне велено было держать до двадцать восьмого.

— А двадцать восьмого?

Тарас Щука очень долго молчал.

— А двадцать восьмого, — сказал он, — велено было отвести в слободу и там оставить. У кожевенных ворот. Чтоб нашли.

Мальчика везли в карете княгини, потому что Ольга Вышатична прислала её к оврагу, не спрашивая.

Он проснулся в дороге, посмотрел на Ремизова и спросил:

— Вы дядя из полиции?

— Да.

— А почему у вас шинель серая? У нас в книжке зелёная.

— У вас в книжке правильно, — сказал Ремизов. — А у нас как есть.

Мальчик подумал.

— Дядя Тарас говорил, что вы за мной придёте.

— Когда говорил?

— Каждый вечер, — сказал Ваня Свиягин. — Он говорил: потерпи, барчук, за тобой придут. Он врал, да?

— Не врал, — сказал Ремизов.

Больше он ничего не спрашивал до самой Соборной, и правильно сделал, потому что мальчик заснул снова.

К слободе они успели за десять минут до полудня.

У поворота стояли солдаты — две роты, в две шеренги, и офицер верхом, и рядом с офицером трое гильдейских в тёмном, с ящиками. Толпа отошла к оврагу и оттуда смотрела.

У самых ворот слободы, поперёк дороги, стоял стол.

На столе кипел самовар. За столом сидели наместник Стрежня, обер-судья и княгиня Одинец и пили чай, и вид у всех троих был такой, будто они делают это ежедневно и именно здесь.

Ремизов подъехал и слез.

— Нашли, — сказал он.

Наместник поставил стакан.

— Живой?

— Спит в карете. Здоров, замёрз, охрип.

Тучков-Заречный встал.

Он шёл к офицеру медленно, не торопясь, и по дороге застёгивал шинель, и Ремизов вдруг понял, что наместник эти минуты растягивает нарочно — чтобы все успели увидеть, кто идёт и с чем.

— Ротмистр! — сказал он. — Розыск окончен. Отбой.

— У меня приказ из столицы, ваше сиятельство.

— Приказ о розыскной зачистке ввиду пропажи малолетнего, — сказал наместник. — Малолетний найден в карете за моей спиной. Прикажете зачищать в поисках того, кто уже спит?

Офицер посмотрел на карету, потом на гильдейских, потом на стол с самоваром.

— Отбой, — сказал он.

Толпа у оврага не закричала и не обрадовалась. Она постояла ещё немного и стала расходиться, и это было хуже всего: люди уходили с досадой, как уходят с ярмарки, где ничего не купили.

Азарий Львович вышел из ворот слободы, когда солдаты уже строились.

Он подошёл к столу, снял шапку и постоял.

— Ваше сиятельство. Ваша светлость. Ваше высокородие.

— Азарий Львович, — сказала княгиня. — Садитесь, чай ещё горячий.

Староста слободы посмотрел на стул, потом на уходящие роты.

— Не сяду, — сказал он. — Спасибо. Я лучше пойду людям скажу, а то они с четырёх утра в подвалах сидят.

Он надел шапку и уже пошёл, но обернулся.

— Ваше высокородие. Вы у меня спрашивали, отчего пятьсот лет говорят одно и то же. — Он помолчал. — А теперь про сегодняшнее будут говорить сколько? Год? Два?

— Не знаю.

— И я не знаю, — сказал Азарий Львович. — Про Гончарную восемь лет говорили. И до сих пор говорят, только уже неправильно.

Филька Косой был взят к вечеру на Гончарной, в трактире, и говорил охотно, как говорят люди, всю дорогу до управы решившие, что молчать невыгодно.

Он и назвал.

— Викентий Аполлоныч, — сказал он. — Столбов. Он с нами через Щуку сговаривался, а мне однова сам показался, на складе. Я его и запомнил, потому что он в галошах по опилкам шёл и брезговал.

— Что вам было велено?

— Взять мальчонку из дому и держать, покуда не скажут. Не обижать. И ежели до двадцать восьмого не скажут иначе — свести в слободу и бросить, чтоб на обменников подумали.

— Кто входил в дом?

— Я входил, — сказал Филька. — Через чёрный ход, там замок дурной. Щука в санях сидел.

— В чём вы были?

Филька моргнул.

— В кафтане, в чём же.

— В крутовском?

— Ну а в каком.

Ремизов положил на стол медную пуговицу с двумя топориками.

— Эту вы где потеряли?

Филька посмотрел на пуговицу, и лицо у него сделалось совершенно детское.

— Так вот куда она делась, — сказал он. — Я думал, зацепил в потёмках. Я эту комнату проклял: темно, тесно, у печки чего-то шуршит, я туда сунулся, а оно как дёрнет за борт — я чуть не заорал.

— И вы решили, что зацепились.

— А за что ж ещё, — сказал Филька Косой.

Кулага в углу очень тихо крякнул.

Столбова взяли в канцелярии казённых земель, за его столом, среди бумаг.

Он был лет сорока, аккуратный, в чистом воротничке, и не сделал ни единого лишнего движения.

— Двадцать восьмого числа, — сказал Ремизов, — тайный советник Свиягин должен был подписать одну бумагу. Какую?

Столбов молчал.

— Тогда я скажу сам, а вы поправите. Двадцать восьмого числа он открывал ревизию собственной канцелярии. Своей. За четыре года.

Столбов не пошевелился.

— Он начал это в декабре, — продолжал Ремизов. — С Рождества вам стало известно. С Рождества ему стали приносить письма: «вам не нужно ничего искать, всё, что от вас требуется, вы знаете». Он их рвал не читая. Двадцать четвёртого пришло последнее, и в тот же день он написал в столицу просьбу о зачистке Кожевенной слободы.

— Вот видите, — сказал Столбов, впервые подав голос. — Он и написал. Не я.

— Он, — согласился Ремизов. — Потому что уже знал, что сына возьмут, и знал, что искать по-настоящему нельзя: ищущий выйдет на вас, а вы за это с мальчиком сделаете что угодно. Ему нужна была версия, в которую поверит город, и которая никуда не ведёт. Он выбрал ту, в которую сам не верит.

Он положил на стол записку Крутову.

— Ваша рука.

— Моя, — спокойно сказал Столбов. — Я просил за сторожа. Это не преступление.

— Ваш сторож пять дней держал у себя ребёнка. И оба ваших человека вас назвали.

— Мужики, — сказал Столбов. — Мужиков в этом городе можно назвать кем угодно за три рубля.

Ремизов сел напротив.

—