"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— То есть?

— То есть в описи он не значится, — сказала она. — Я служу девятнадцать лет и знаю, что он есть, потому что второй — второй. Но в описи его нет, и спрашивать о нём не принято.

Наставление он начал в тот же вечер и на первой же странице застрял.

— «Порядок осмотра места», — прочёл Гринька из-за плеча. — Ваше высокородие, а чего дальше-то?

— Не знаю.

— Как не знаете?

Ремизов отложил перо.

— Гринька, скажи мне: с чего я начинаю, когда прихожу?

— С того, что всех выгоняете, — не задумываясь сказал писец.

— А потом?

— А потом стоите в дверях и молчите. Долго. Тихомир Спиридонович говорит — думаете, а я думаю, вы смотрите.

— А потом?

— А потом велите чертить.

Ремизов посмотрел на него.

— Пиши, — сказал он. — Ты диктуй, а я буду поправлять.

— Я?!

— Ты. Я не помню, как я это делаю. Я так делаю двенадцать лет. А ты смотришь на меня четвёртый месяц со стороны, и у тебя всё записано в книжечке.

Гринька сел, взял перо и от волнения посадил кляксу.

— «Порядок осмотра места», — сказал он торжественно. — Пункт первый. Выгнать всех.

— «Удалить с места посторонних», — поправил Ремизов.

— А по-моему, «выгнать» вернее.

— По-моему, тоже, — сказал Ремизов. — Но это будут читать чиновники.

К полуночи было готово две страницы, и Ремизов, перечитав их, поймал себя на странном чувстве. Он писал наставление, которое Гильдия потребовала как плату за дорогу домой, — и писал его с удовольствием, забыв про плату, потому что Гринька спорил из-за каждого слова, а спорил он дельно.

Он отложил перо и подумал, что Кулага был прав ещё в тринадцатый день этой зимы.

Они у него ничего не покупали. Он и так всё отдавал.

К Шурше он спустился вечером, со свечой, один.

Ниша за отдушиной была на месте. Тряпица, напёрсток, обломок зеркальца, ключ от чемодана, гривенник.

Ремизов положил на тряпицу медную пуговицу с двумя топориками.

— Возвращаю, — сказал он в темноту. — Она мне больше не нужна. Только я, кажется, так не могу: мне ведь надо не отдать, а поменять.

В нише молчали.

Он полез в карман шинели, в тот, который не выворачивал с осени, и нашарил в углу маленький кружок.

Монета была десятирублёвая, из другого мира, тусклая, с гербом, которого здесь не знал никто. Она лежала у него в кармане четвёртый месяц, и он ни разу её не вынимал, потому что вынуть значило посмотреть.

Он посмотрел.

Потом положил её на тряпицу рядом с пуговицей.

— Меняемся, — сказал он.

Темнота шевельнулась. Монеты не стало.

А на её месте, беззвучно, лёг обыкновенный речной камешек — серый, гладкий, с белой прожилкой, тёплый оттого, что лежал у печи.

Ремизов взял его и подержал в ладони.

— Спасибо, — сказал он.

Ночью он опять не спал и опять пытался вспомнить коридор.

Длинный, окна по левую руку, и что-то стоит, обо что все спотыкаются.

Не вспоминалось. Место, где оно стояло, было гладким и пустым.

Зато он совершенно точно знал, что в доме Свиягиных на Соборной от парадного до третьего этажа сорок две ступени, что на площадке второго стоит медная кадка с черпаком на гвозде, что вьюшка в детской открывается вправо и туго, а в буфетной пахнет ванилью, потому что там сушат.

Он положил речной камешек на подоконник, рядом с чертежом Гриньки, который так и не отдал в дело.

Потом взял чистый лист, обмакнул перо и написал сверху то, что писал теперь всегда: «Что нужно проверить».

И первым пунктом: «Второй ярус. Отчёты по переносам. Все, какие есть».

Он посмотрел на эту строчку.

Потом приписал ниже, помельче:

«И узнать, отчего он второй».

Утром пришла Степанида, растопила печь, поставила чайник и, увидев на подоконнике камешек, взяла его и повертела.

— Это откуда?

— Выменял.

— На что?

— На монету.

Кухарка положила камешек обратно — точно туда же, откуда взяла.

— Дорогая была монета?

Ремизов подумал.

— Десять рублей, — сказал он. — Только их тут не берут.

— Ну и правильно сделал, — сказала Степанида. — Чего им зря лежать.

Она пошла к двери и на пороге обернулась.

— Барин. Портной придёт в среду. Ольга Вышатична прислала записку, я расписалась.

— Степанида.

— Что?

— Ты когда успела с княгиней Одинец сговориться?

— А я и не сговаривалась, — с достоинством сказала кухарка. — Она сама прислала за мной коляску. Мы с ней два часа сидели. Она про тебя всё выспросила: что ешь, во сколько ложишься, часто ли болеешь.

Ремизов медленно опустил чашку.

— И что ты ответила?

— Что не болеешь вовсе, — сказала Степанида. — Я ей говорю: барыня, он в прорубь падал и хоть бы чихнул. А она помолчала и говорит: это хорошо.

Она вышла.

Ремизов сидел, глядя на серый камешек с белой прожилкой, и думал, что за четыре месяца в этом городе его о здоровье спросили трижды.

Лекарь Штоф — и записал.

Магистр Гильдии — и записал.

И теперь княгиня Одинец, которая ничего не записывает, потому что помнит.

Александр Фрост

Никто не заявлял. Ремизов. Сыскная управа книга 4

Глава 16

Его нашли мальчишки, ловившие талую воду в жестянку.

Кожевенный овраг весной делался руслом: снег с двух сторон сходил вниз, тёк по дну бурым ручьём и обнажал всё, что копилось там с осени. Каждый год из оврага вытаивало одно и то же — битая посуда, кости, сапоги без пары, полозья, дохлые кошки.

В этом году из него вытаял человек.

Ремизов приехал к десяти. Ручей уже обнёс тело с одной стороны, и оно лежало на боку, наполовину в снегу, наполовину в глине, лицом к склону.

— Не трогали, ваше высокородие, — доложил Сазонов. — Я как узнал, сразу оцепил и за вами послал. Мальчишек допросил, они втроём были.

— Молодцы.

— Они говорят — ноги увидали. — Квартальный поморщился. — Сапоги торчали.

Ремизов спустился по склону, ставя ноги боком.

Внизу пахло талой водой и глиной. Он присел в двух шагах и стал смотреть.

Мужчина. Лет тридцати. Одет по-зимнему: полушубок, шапка, тёплые