"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Гринька, черти.

— Тут же осыпалось всё...

— Черти как есть. И отметь, где ручей, и где снег, и с какой стороны склон.

Он обошёл тело кругом. Снега над ним оставалось ещё вершка на четыре, и в этом снегу, если разрезать его сбоку, была видна слоистость — тёмные прослойки оттепелей, светлые слои метелей.

— Сазонов, дайте нож.

Он вырезал в откосе аккуратную ступеньку и посчитал прослойки.

— Восемь, — сказал он. — Восемь оттепелей. Штоф, сколько было оттепелей за зиму?

Лекарь, спускавшийся боком и ругавшийся всю дорогу, остановился и подумал.

— Много. Девять, может, десять.

— Восемь над ним, — сказал Ремизов. — Значит, он лёг сюда в начале зимы. До больших снегов.

Осматривали до трёх часов.

Бумаг при нём не было. Ни паспорта, ни билета, ни письма, ни единой строчки. Денег — сорок две копейки медью в кармане портов, завязанные в тряпицу. Ножа нет, кисета нет, креста нет.

Узел развязали при свидетелях, и в нём оказались: смена белья, чистая рубаха, кусок мыла в бумаге, деревянная ложка и краюха хлеба, ссохшаяся в камень.

— Он шёл, — сказал Ремизов.

— Куда?

— Не знаю. Но с узлом человек не гуляет. С узлом человек уходит.

Штоф работал молча, потом выпрямился.

— Затылок, — сказал он коротко. — Один раз, сзади. Тем же родом, что вашего омутника: тяжёлым и плоским. Не упал — падают иначе.

— Давно?

— С осени. Он всю зиму пролежал в мороз, я вам за месяц не поручусь, а за то, что до снега, — поручусь.

Ремизов кивнул и присел ещё раз, у руки.

Руки были рабочие: короткие крепкие пальцы, ногти сбиты, ладони в мозолях. Но мозоли были не те, что у крючников на пристани, и не те, что у лесных.

— Штоф, посмотрите руки.

Лекарь посмотрел.

— Мозоль по всей ладони ровная, — сказал он. — И вот тут, у большого, натёрто кольцом. Он что-то крутил. Ворот, рукоять, вал.

— А ногти?

— Ногти съедены, — сказал Штоф. — Не обкусаны, а съедены. Известь.

Из благочиния пришли на другой день с готовой бумагой.

— «Неизвестный мужеска пола, — прочёл чиновник, — обнаружен в Кожевенном овраге, признаков насильственной смерти при беглом осмотре не усмотрено, к погребению за счёт города». Извольте подписать, ваше высокородие, и мы заберём.

— Признаки насильственной смерти усмотрены, — сказал Ремизов. — Заключение городского лекаря лежит перед вами.

Чиновник вздохнул.

— Ваше высокородие. Их за весну из оврага четверо-пятеро вытаивает. Замёрзшие, битые, всякие. Мы их сроду не дознаём.

— Отчего?

— Оттого, что незачем. — Он развёл руками. — Дознание начинается с заявления. Заявления нет. Никто не заявлял, никто не ищет, имени нет, родни нет. Кого мы будем оповещать о результате?

— Меня, — сказал Ремизов.

Чиновник моргнул.

— Что?

— Оповестите меня. — Ремизов взял бумагу и отложил её в сторону. — Дело беру Сыскная управа.

— На каком основании?

— На основании заключения лекаря о насильственной смерти.

— Так ведь заявления...

— Заявление подам я, — сказал Ремизов.

Наместник узнал об этом к вечеру и вызвал.

— Объясните, — сказал он. — Не оправдывайтесь, а объясните, потому что мне придётся это кому-нибудь повторять.

— Человека убили.

— Человека убили в начале зимы, — сказал Тучков-Заречный. — Полгода назад. Никто его не хватился. У вас нет имени, нет родни, нет свидетелей, нет места преступления — овраг не место, его туда стащили. У вас нет ничего.

— У меня есть тело.

— У вас есть работы на три месяца и никакого шанса. — Наместник побарабанил пальцами. — Андрей Ильич, вы понимаете, что в этом городе на вас теперь смотрят двадцать семейств, и половина ждёт, когда вы промахнётесь? Вам сейчас нужно громкое дело и быстрая победа, а вы берёте безымянного из оврага.

— Да.

— Почему?

Ремизов помолчал.

— Потому что его никто не ищет, — сказал он.

Наместник посмотрел на него внимательно и вдруг перестал барабанить.

— А, — сказал он. — Вот оно что.

— Что?

— Ничего. — Тучков-Заречный отвернулся к окну. — Берите. Только имейте в виду: если через месяц у вас не будет имени, я вас с этого дела сниму. Не из вредности. Просто в городе двести тысяч человек, и половина из них жива.

Весна в Стрежне начиналась не с тепла, а с грязи.

Ремизов третью неделю ходил в новом пальто, сшитом портным княгини Одинец, и третью неделю чувствовал себя в нём ряженым. Пальто было тёмно-серое, строгое и стоило сорок два рубля — месячное жалованье, которое Ольга Вышатична взяла с него до копейки, объяснив, что подарок испортил бы всё дело.

— Барин, — сказала Степанида, оглядев его в первый раз. — А ты в нём другой.

— Хуже?

— Дороже, — сказала кухарка. — Теперь тебя в лавках обвешивать перестанут.

В управе пальто произвело впечатление, о котором никто не сказал вслух. Гринька три дня косился. Кулага посмотрел один раз и сказал: «Ну вот», — и больше не возвращался.

А в четверг случилось то, чего Ремизов не ждал: в управу привезли новую печь.

— От наместника, — доложил городовой. — Велено поставить в передней комнате, а старую вынести.

— С чего вдруг?

— Не могу знать. Сказано: от его сиятельства, за зимнюю работу.

Печь была хорошая, изразцовая, вчетверо лучше той, что стояла. Кулага обошёл её кругом, постучал, послушал.

— Ну, — сказал он, — это, Андрей Ильич, вам вместо ордена. Ордена вам не дадут, за вами двадцать семейств ходят и следят. А печь — дело хозяйственное, за печь не спросят.

— Я, между прочим, у него в кабинете два раза говорил, что у нас дует.

— Вот он и запомнил, — сказал подьячий. — Он у нас памятливый. Он вам ещё лет через десять припомнит, как вы ему золу приносили.

Объявления развесили на пятый день.

Кулага составил их сам и был этим доволен.

«Розыскная управа города Стрежень объявляет: в Кожевенном овраге обнаружено тело мужчины, приметы: возраст около тридцати лет, рост два аршина шесть вершков, волосы русые, глаза серые, сложения крепкого, на левой руке у большого пальца мозоль кольцом. Одет был в полушубок овчинный, крытый серым сукном, шапку заячью,