"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Она посмотрела на него внимательно.

— Вы спали?

— Нет.

— И не спите. — Она надела перчатку. — И ещё: если найдёте — везите мальчика не к отцу.

— А куда?

— Ко мне, — сказала Ольга Вышатична. — Или к матери, но при мне. Я не знаю, что в этом доме происходит, но там что-то происходит.

Угол Кузнечной и Мостовой они разгребали втроём, руками, потому что лопатой можно было испортить.

Снега за четыре дня насыпало на четверть аршина, и Гринька уже начал скулить, что тут ничего нет и не может быть, когда Сазонов вдруг сказал:

— Есть.

Под слоем снега, у самой тумбы, лежало чёрное пятно шириной с ладонь. Снег над ним подтаял и снова смёрзся, и оттого корка была стеклянная.

Ремизов присел и разгрёб.

Зола. Мелкая, слежавшаяся, и в ней — обгорелые угольки, короткие, лёгкие.

Он растёр щепоть между пальцами и понюхал.

— Еловые, — сказал Сазонов. — С сухого леса. У нас в нижней стороне такими самовары растапливают.

— Гринька, что это значит?

Писец смотрел на золу, шевеля губами.

— Значит, в кадушке был жар, — сказал он наконец. — Они в ней угли везли. И на Кузнечной вынули прогоревшее и высыпали.

— Зачем в санях угли?

— Затем, чтоб... — Гринька осёкся, и лицо у него переменилось. — Ваше высокородие. Затем, чтоб он не замёрз.

— Затем, чтоб он не замёрз, — повторил Ремизов и поднялся. — Запомни этот день, Гринька. Мы четыре дня искали похитителей, и вот это — первое, что мы про них узнали наверняка. Они берегут его.

— Значит, живой?

— Значит, он нужен им живым, — сказал Ремизов. — Это не то же самое, но сегодня сойдёт.

Он отряхнул колени.

— И это значит ещё одно. Они не уехали из города. Уголья в кадушке — на час-полтора езды, не больше. Они везли его недалеко и в тепло.

Оставалось три часа, и Ремизов потратил один из них на то, чтобы съездить в наместничество и получить отказ.

— Не могу, — сказал Тучков-Заречный. — Приказ столичный, исполнение гильдейское. Я не могу его отменить и не могу отсрочить дальше полудня.

— Я нашёл след.

— Какой?

— Золу на углу Кузнечной, — сказал Ремизов.

Наместник посмотрел на него.

— Золу.

— Еловые угли. Их везли в бадье, чтобы ребёнок не замёрз.

— Андрей Ильич. — Тучков-Заречный потёр лицо. — Я в вас верю. Я, кажется, единственный в этом городе, кто в вас верит без оговорок, и мне за это уже дважды прилетело. Но я не могу остановить две сотни солдат словом «зола».

— Мне нужен час сверх полудня.

— У меня нет часа.

Ремизов встал.

— Тогда я поеду искать.

— Погодите. — Наместник поднял руку. — Одно я могу. Я могу поехать туда сам и стоять у ворот слободы. Меня не тронут и через меня не пойдут — по крайней мере, не сразу. Это даст вам не час. Это даст вам, может быть, двадцать минут.

— Возьмите с собой княгиню.

— Она уже там, — сказал Тучков-Заречный. — Она там с шести утра, и с ней обер-судья, и они пьют чай на морозе из самовара, который она привезла с собой. Это, Андрей Ильич, называется — держать оборону по-нашему.

Крутов слушал стоя, и, пока слушал, у него дважды дёрнулась щека.

— Бадьи, — сказал он. — С жестяными обручами. Смоляные, ваше высокородие, я их сам завёл: деревянный обруч смола ест, а жестяной держит. Такие только у меня.

— Сколько их?

— Полтораста. — Он взял со стола ключи. — По складам, по смолокурне и по баракам.

— Смолокурня зимой работает?

— Нет. С Покрова стоит.

— Сторож?

— Сторож есть, — сказал Крутов. — Тарас Щука. Он там и живёт, при печах.

Он посмотрел на Ремизова.

— Он ко мне в артель нанялся весной. И я вам вот что скажу, покуда мы не поехали: он бы у меня давно вылетел, потому что пьёт. А не вылетел потому, что за него просили.

— Кто?

— Из канцелярии казённых земель, — сказал Крутов. — По записке. Я записку эту сохранил, я все записки храню, у меня подряды казённые. — Он полез в конторку, порылся и вынул сложенный вчетверо лист. — Извольте.

Записка была короткая, любезная и без подписи. Внизу стояла одна буква и завиток.

— Чья рука? — спросил Ремизов.

— Столбова, — сказал лесопромышленник. — Викентий Аполлоныча, помощника свиягинского. Я его руку четыре года вижу. Он мне все отказы писал.

Смолокурня стояла за оврагом, в полуверсте от складов: четыре печи под общей крышей, длинный сарай и сторожка, из трубы которой шёл дым.

Подъезжали шагом, оставив сани за поворотом. Городовых было шестеро, и Сазонов расставил их прежде, чем Ремизов успел сказать как.

— С двух сторон, ваше высокородие, — сказал он. — И к окошку одного. Он же в окошко полезет.

— Отчего вы так уверены?

— Оттого, что я бы полез, — сказал квартальный.

Ремизов пошёл к двери один, без городовых, и постучал.

За дверью помолчали.

— Кого?

— Из сыскной управы.

Опять помолчали. Потом что-то упало, и голос сказал уже другим тоном:

— Не заперто.

В сторожке было жарко, темно и пахло смолой и кислым.

За столом сидел человек лет тридцати пяти, красный, растрёпанный, и держал перед собой на столе пустые руки — так нарочито, что становилось ясно: он это придумал и репетировал.

А в углу, на лежанке у печи, под двумя тулупами, спал мальчик.

Он был бледный, немытый, в чужой рубахе на вырост, и он спал так крепко, как спят только маленькие и только когда наконец согреются.

Ремизов постоял, глядя на него.

Потом прошёл, снял с гвоздя ковш, зачерпнул из ведра и поставил на стол перед сторожем.

— Тарас Щука?

— Я, — сказал сторож.

— Пять дней.

— Пять. — Тарас смотрел в стол. — Он на третий день плакать перестал. Я думал, обвыкся. А он не обвыкся, он голос сорвал.

— Ты один?

— Филька со мной был, напарник. Он вчера утром ушёл и не вернулся.

— Куда?

— В город. — Сторож поднял глаза, и в них был не страх, а какая-то тупая усталость. — Ваше высокородие, я