"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Несколько секунд они стояли молча.

— Вы понимаете, что вы сейчас делаете? — сказал Свиягин.

— Понимаю. Я вынимаю из печи улику по делу о похищении вашего сына.

— Вы лезете в мою печь.

— Да.

— Я вас уничтожу, — сказал тайный советник спокойно, без всякого нажима, как называют цену. — Не сегодня. Мне сейчас не до вас. Но я вас уничтожу, и вы это запомните.

— Запомню, — сказал Ремизов. — А теперь скажите мне, что от вас требуется двадцать восьмого числа.

Свиягин отвернулся.

— Ничего, — сказал он. — Ничего от меня не требуется. Ищите обменников.

Милава Ратмировна ждала его в управе, и по её лицу было ясно, что она ждёт давно.

— Магистры примут вас послезавтра, — сказала она. — В четвёртом часу. Я заеду.

— Послезавтра у меня ребёнок пропал.

— Я знаю. — Она поправила перчатки. — Андрей Ильич, магистры собираются шесть раз в год. Следующий раз — в конце весны.

Ремизов сел к столу и придвинул чернильницу.

— Хорошо. Послезавтра.

Она не ушла.

— Что-то ещё?

— Да. — Милава Ратмировна помолчала. — Вам будут говорить о деле Свиягина. Не вы им, а они вам. Будьте к этому готовы.

— Откуда Гильдии дело до похищения?

— Оттуда, что тайный советник Свиягин просит зачистку Кожевенной слободы, — сказала она. — А зачистку по чуди делает не наместник и не солдаты. Её делает Гильдия. Это наша работа, наши люди и наша подпись.

Она пошла к двери.

— И, поскольку вы всё равно спросите: нет, я не знаю, будут они этому рады или нет. Восемь лет назад на Гончарной были рады. Мне было тогда тридцать два года, и я там была.

К обеду в управу пришли из благочиния — забирать дело.

Чиновник был вежлив до отвращения и держал в руке предписание.

— Дела о пропаже малолетних ведёт управа благочиния, ваше высокородие. Это порядок.

— Дело поручено мне тайным советником Свиягиным.

— Тайный советник Свиягин, — сказал чиновник, — сегодня утром отозвал своё пожелание. Вот отношение.

Ремизов прочёл отношение. Оно было короткое и очень аккуратное, и подпись под ним стояла та самая.

— На каком основании?

— Основание не указано. — Чиновник улыбнулся. — Оно и не требуется.

Кулага у печи очень медленно отложил трубку.

— А позвольте спросить, — сказал он, — благочиние-то с чего начнёт?

— С Кожевенной слободы, — сказал чиновник. — Там ведь и искать.

Когда он ушёл, в управе долго молчали.

— Ну вот, — сказал Кулага. — Три часа назад вы полезли к нему в печь, а к обеду у вас отняли дело. Быстро он.

— Быстро.

— И что теперь?

Ремизов взял со стола стеклянный шарик и покатал его в ладони.

— Теперь, — сказал он, — у нас нет дела о похищении. Зато у нас есть дело о краже кольца у госпожи Свиягиной, по которому в листопаде уволили человека, а кольцо потом нашлось. Кража неразысканная, обвинённый не оправдан, дело не закрыто. По краже я имею право допрашивать кого угодно.

Гринька моргнул.

— Так кольцо ж нашли.

— Нашли, — согласился Ремизов. — А в бумаге об этом никто не написал.

В Кожевенную слободу он поехал под вечер и без городовых.

Староста слободы, седой, аккуратный, в чиненом пальто, встретил его у своей калитки и в дом не позвал.

— Сюда, ваше высокородие. Тут поговорим.

— Отчего не в доме?

— Оттого, что если вас видели входящим, то надо, чтоб видели и стоящим на улице, — сказал староста. — Иначе завтра скажут, что мы вас подкупили.

Его звали Азарий Львович, и он был человек, а не чудь, и жил на Кожевенной сорок лет.

— Сколько у вас обменников?

— По росписи тридцать восемь. По правде — сорок один, троих не записали, потому что три рубля в год.

— Кто-нибудь из них появлялся с ребёнком?

Азарий Львович посмотрел на него долгим взглядом.

— Ваше высокородие. Они ростом с кошку.

— Я знаю.

— Знаете, — согласился староста. — И всё равно спрашиваете. И правильно делаете, потому что вам потом эту бумагу подписывать. — Он вздохнул. — Нет. Никто не появлялся. И не появится. Обменник не может нести ребёнка — он его не поднимет и не удержит, у него лап таких нет. Вы у любого печника спросите.

— Спрошу.

— И ещё спросите, — сказал Азарий Львович, — отчего пятьсот лет говорят одно и то же. Я вам сам отвечу, покуда вы не ушли. Оттого, что дети пропадают. Всегда пропадали и всегда будут. Тонут, замерзают, попадают под сани, уходят с чужими. И всякой матери легче думать, что дитё унесла нечисть, чем что она недоглядела.

Он посмотрел вдоль улицы, где у поворота стояли люди.

— А теперь у нас тут, — сказал он, — тысяча двести человек, из которых сорок один ростом с кошку. И послезавтра, если вы ничего не найдёте, придут за всеми.

Вечером Ремизов сидел у себя, разложив на столе всё, что имел, и не мог сосредоточиться.

Мешало не дело. Мешала мелочь, которую он поймал утром и с тех пор не мог отогнать.

Он пытался вспомнить, как выглядел коридор в его отделе. Не кабинет — коридор: длинный, с окнами по левую руку, и в нём стояло что-то, обо что все спотыкались, и он двенадцать лет каждый день это обходил.

Он не мог вспомнить, что это было.

Он помнил, что обходил. Помнил, как поворачивал плечо. А самой вещи не было — на её месте было ровно, гладко и пусто, как на месте следа, который загладила позёмка.

— Барин, вы ешьте, — сказала Степанида от печи. — Остынет.

— Степанида, ты помнишь, что стояло в сенях у Свиягиных?

— Кадка, — сразу сказала кухарка. — Медная, с водой, и черпак на гвозде. Я туда третьего дня ходила, сестра моя у них в прачках.

— Ты один раз видела.

— А чего ж не запомнить, — удивилась Степанида. — Кадка и кадка.

Ремизов посмотрел на неё, потом на свои руки.

Четвёртый месяц, подумал он. Всего четвёртый месяц.

Здешний воздух.

Ночью в дверь постучали, и это был