"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Взял ребёнка и оставил шарик?

— А что вас удивляет?

— То, — сказал Ремизов, — что за пятьсот лет в империи нет ни одного случая, чтобы обменник унёс ребёнка. Ни одного дознания. Ни строчки.

Свиягин откинулся в кресле.

— Ваше высокородие. Вы здесь три месяца.

— Четвёртый.

— Четвёртый. — Он усмехнулся без всякого веселья. — А я здесь родился. И моя нянька рассказывала мне то же, что вам сегодня расскажет всякий в этом городе. И знаете, отчего нет дознаний? Оттого, что дознавать нечего. Дитя пропало — и всё. Кто ж станет заводить дело на чудь, за которую и статьи нет?

Он подался вперёд.

— Я вас затем и вызвал, что вы не здешний. Все прочие будут искать по канавам и прудам. Вы искать не станете. Вы пойдёте туда, куда надо.

— Куда надо?

— В Кожевенную слободу, — сказал Свиягин. — Там их гнездо.

Аглая Ниловна нашла его сама, в коридоре, между кабинетом мужа и лестницей.

— Вы ему не верите, — сказала она.

— Я никому пока не верю.

— Это правильно. — Она стояла, прижав к груди сложенные руки, и говорила очень тихо и очень быстро, оглядываясь на дверь. — Я вам скажу одно, и больше ничего не скажу, потому что мне не позволят. Гордей Лукич третью неделю не спит.

— Отчего?

— Не знаю. — Аглая Ниловна помотала головой. — Он мне не говорит. Он с Рождества переменился. Стал в кабинете ночевать. Дважды при мне рвал письма, не читая, — я такого за девять лет не видела.

— Письма приходили по почте?

— Приносили. — Она подумала. — Днём. С посыльным. Без конверта, просто сложенный лист.

Ремизов посмотрел на закрытую дверь кабинета.

— Аглая Ниловна. Как по-вашему, отчего ваш муж так уверен, что это обменник?

Она долго молчала.

— Оттого, — сказала она наконец, — что он в них не верит.

Кожевенная слобода лежала на нижней стороне, за оврагом, и была она никакое не гнездо, а восемь кривых улиц, где селились те, кому не сдавали в других местах.

К девяти утра там уже стояли люди.

Не толпа — пока ещё не толпа. Человек шестьдесят, кучками, у поворота на Кожевенную, и в этих кучках говорили негромко, и оттого было хуже, чем если бы кричали.

Ремизов приехал с Сазоновым и восемью городовыми.

— Кто им сказал? — спросил он.

— А кто ж их знает, — сказал квартальный, оглядываясь. — Дворня свиягинская, надо думать. К шести утра весь город знал.

— Что знал?

— Что у тайного советника обменники дитё унесли. — Сазонов сплюнул. — Ваше высокородие, я тут двенадцать лет служу. Я вам скажу, как оно пойдёт. Сегодня постоят. Завтра постоят и разойдутся. А послезавтра кто-нибудь скажет, что дитё бы вернули, кабы их прижали, — и тогда пойдут по домам.

— Сколько их в слободе?

— Обменников? Голов сорок. Да и не в них дело. — Квартальный посмотрел на него. — В слободе, окромя них, ещё тысяча двести человек живут. И когда пойдут — пойдут по всем.

Наместник встретил его вопросом:

— Вы понимаете, кто такой Свиягин?

— Тайный советник.

— Тайный советник, который двадцать восемь лет ведает казённой землёй в трёх губерниях, — сказал Тучков-Заречный. — Через его подпись идут все лесные и все рудные аренды. У него в столице читают письма раньше моих.

Он прошёлся по кабинету.

— И у него пропал единственный сын. Андрей Ильич, я вам скажу прямо: если вы найдёте мальчика живым, вам простят всё. Всё, что вы уже наделали, и всё, что вы ещё наделаете. А если не найдёте...

— То меня снимут.

— То меня снимут, — поправил наместник. — Вас просто отправят обратно к вашим чародеям, и они с вами что-нибудь сделают. А я останусь тут.

Он остановился у окна.

— И ещё одно. Он уже написал в столицу.

— За полдня?

— За четыре часа. — Тучков-Заречный обернулся. — Просьба о разрешении на розыскную зачистку Кожевенной слободы. Знаете, что это такое?

— Догадываюсь.

— Не догадываетесь, — сказал наместник. — Это когда две сотни солдат с рассвета до заката идут по улице и выносят из домов всё, что может прятать чудь. Печи ломают. Полы вскрывают. Это делали при мне один раз, восемь лет назад, на Гончарной. Нашли двух обменников и одного печника, который был ни при чём и умер через месяц.

— А люди?

— А люди, — сказал наместник, — потом три года не отстраивались.

Обменника при доме Свиягиных звали Шурша, и найти его оказалось делом двух часов, потому что искать надо было не его, а место.

— Они за печами живут, — объяснял старик-истопник, ведя Ремизова по подвалу со свечой. — Где потеплее и где щель. У нас он в третьей печи, за отдушиной. Двадцать шесть лет как при доме.

— Двадцать шесть?

— С покойного барина ещё.

Отдушина была узкая, в ладонь. Ремизов посветил и увидел за ней нишу, а в нише — аккуратно, как в лавке, разложенное на тряпице.

Напёрсток. Три пуговицы. Обломок зеркальца. Ключ от чемодана. Крючок от платья. Монета в две копейки. Медный колокольчик с шеи кошки.

И в стороне, отдельно, — то, чего он не ожидал.

Медная пуговица с двумя топориками накрест.

— Это чьё? — спросил Ремизов.

Истопник наклонился, щурясь.

— Не наше, — сказал он уверенно. — У нас на ливрее пуговица гладкая, с вензелем. А это с кафтана лесного. У кого лесная артель, у тех топорики.

Ремизов очень осторожно, двумя пальцами, вынул пуговицу.

— Дед. Ты слушай меня внимательно. Он может взять и не положить взамен?

— Не может, — сказал истопник. — Никогда.

— А положить и не взять?

Старик подумал.

— Тоже не может, — сказал он. — Он же меняет. Как это — менять и не взять?

Ремизов посмотрел на пуговицу с топориками. Потом достал из кармана и положил рядом на ладонь мутно-зелёный стеклянный шарик из детской.

— Значит, — сказал он, — этой ночью в детской он взял пуговицу и положил стекло.

— Стало быть, так.

— А пуговица была на человеке.

Он поднёс свечу ближе к отдушине.

За тряпицей, в глубине ниши, что-то шевельнулось