"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

На крыльце Ремизова встретил сам хозяин.

Тайному советнику Гордею Лукичу Свиягину было под шестьдесят. Он был крупный, тяжёлый, с лицом человека, который последние тридцать лет принимал решения и не объяснял их.

— Взяли, — сказал он вместо приветствия. — Из детской. Ночью.

— Кто?

— Обменник, — сказал Свиягин.

Детская была на третьем этаже, окнами во двор.

Ремизов остановился на пороге и не вошёл.

— Кто тут был после?

— Все, — сказал чиновник особых поручений.

— Сколько человек?

— Не считал. Мать, нянька, дворня. Его сиятельство.

Ремизов постоял, глядя в комнату. Комната была разорена не преступлением, а поисками: перевёрнутая кровать, ковёр сбит к стене, шкаф раскрыт настежь, на полу — вываленные игрушки.

— Гринька. Черти как есть.

— Так тут уж всё сдвинуто!

— Черти как есть, — повторил Ремизов. — Через месяц это будет единственное, что у нас останется.

Он прошёл по комнате, ступая по краю, у самого плинтуса.

Окно: закрыто на шпингалет, изнутри. Между рамами лежала вата, посыпанная блёстками, — так закладывают на зиму, и вата была нетронута, ни вмятины.

Печь в углу: изразцовая, тёплая. Вьюшка открыта.

Ремизов присел перед ней и посветил.

— Вьюшку кто открывал?

— Никто, — сказала от двери женщина.

Она стояла, держась за косяк. Аглая Ниловна Свиягина была лет на двадцать моложе мужа и в эту минуту выглядела старше его.

— Вьюшку на ночь закрывают, — сказала она. — Всегда. Пелагея закрывает в девять, я проверяю в одиннадцать. Я проверила.

— Она была закрыта в одиннадцать?

— Была.

Ремизов посмотрел на открытую вьюшку.

Потом опустил глаза и увидел на полу, у самого приступка, среди рассыпанных кубиков и оловянных солдатиков, стеклянный шарик.

Он был мутно-зелёный, с пузырьком внутри, размером с вишню, и лежал отдельно от всего.

— Это чьё?

Аглая Ниловна посмотрела.

— Не знаю, — сказала она. — У Вани такого не было.

Про обменников Ремизову рассказывали три разных человека, и все три рассказа сходились в главном и расходились во всём остальном.

— Мелкая чудь, третий разряд, — сказал Кулага, вернувшийся из отпуска на два дня раньше срока и заставший карету у крыльца. — При домах живут. Ростом с кошку, вида не разобрать, потому как быстрые. Таскают что блестит.

— Воруют?

— Меняют, — поправил подьячий. — В том и суть. Обменник не может взять просто так. Возьмёт напёрсток — положит стёклышко. Возьмёт монету — положит пуговицу. У них это не обычай, Андрей Ильич, это устройство. Как омутник тонущего вытащит, так обменник взамен положит.

— Всегда?

— Всегда. — Кулага помолчал. — Оттого в богатых домах их и терпят. Что взял — того не жалко, а взамен, бывает, и получше подкинет.

— А детей?

Подьячий поморщился.

— Детей — это бабки на завалинках. Пятьсот лет говорят: обменник дитё унесёт, а полено оставит. И ни одного случая, ни одного дознания, ни строчки в росписи. Ни разу.

— Но говорят.

— Говорят так, что и я в детстве боялся, — сказал Кулага. — А теперь мне шестьдесят два, и я знаю, что не бывает. И всё равно, когда ночью в трубе шуршит, у меня внутри что-то ёкает. Вот вам и вся народная мудрость.

Няньку Пелагею допрашивали в буфетной, потому что в детскую она входить отказалась.

Ей было под пятьдесят, она сидела прямо и на каждый вопрос отвечала сразу, слишком быстро, тем захлёбывающимся голосом, которым говорят люди, всю ночь готовившиеся к допросу.

— Уложила в девять. Вьюшку закрыла. Свечу задула. Дверь притворила.

— Заперли?

— Не запираем. Ваня боится.

— Вы где спали?

— В чуланчике, рядом. Дверь в дверь.

— Слышали что-нибудь?

— Ничего, — сказала Пелагея. — Ничегошеньки, батюшка. Я в половине третьего встала, как всегда встаю, заглянула — а постель пустая и холодная.

— Холодная, — повторил Ремизов.

— Холодная.

Он записал это отдельно.

— Пелагея. Дом ночью запирают?

— Запирают.

— Обвод?

— Нету у нас обвода, — сказала нянька. — Его сиятельство не держат. Говорят, дорого и глупость.

Ремизов поднял глаза.

— Тайный советник Свиягин не держит обвода?

— Не держат.

Чёрный ход выходил в проулок между домом и каретным сараем.

Ремизов простоял там сорок минут, и за эти сорок минут стало ясно, что ночью здесь ходили.

Снег в проулке был убран не весь — дворники чистили середину, а у стены оставляли. И вдоль стены, под самым карнизом, где снега лежало на два вершка, шла полоса примятого, растоптанного, затёртого — не следы, а именно затёртость, как будто по ней прошлись метлой.

— Кто чистил?

— Никто не чистил, — сказал дворник. — Тут не чистим, тут не ходят.

— А это?

Дворник посмотрел и почесал затылок.

— Стало быть, ходили.

Ремизов прошёл вдоль стены до конца проулка. У выхода на Соборную, за углом, снег был чистый, нетронутый, ровный.

— Гринька. Куда девается человек, который прошёл по проулку и не вышел на улицу?

— Так... — Писец растерянно осмотрелся. — Он в сарай зашёл?

— Или?

— Или его тут ждали.

— Или его тут ждали, — согласился Ремизов. — И он сел. Что бывает, когда человек садится в сани или в пролётку?

Гринька просиял.

— След от полозьев!

Он бросился к обочине и через минуту закричал оттуда так, что на Соборной обернулись извозчики.

Полозный след был. Он шёл вдоль тротуара, стоял на месте — там, где сани ждали, снег был утоптан лошадиными копытами в круг, — и уходил вниз, к реке.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька уже тише. — А ведь обменнику сани не нужны.

— Не держу, — подтвердил Свиягин.

Кабинет его был размером с управу.

— Сорок рублей в год, — сказал он. — Не в деньгах дело. Я двадцать восемь лет служу по казённым землям и знаю, чего стоит гильдейская бумага. Обвод — это когда чужой человек ходит по твоему дому с закатом и произносит над твоими дверьми слова, которых ты не понимаешь. Я предпочитаю замки.

— Замки этой ночью не помогли.

— Не помогли, — согласился Свиягин, и лицо у него не дрогнуло. — Против обменника замки не помогают.

Ремизов положил на стол стеклянный шарик.

— Это лежало в детской.

Тайный советник посмотрел.

— Ну вот, — сказал он. —