"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Пять лет и хлопоты, — сказала она. — Андрей Ильич, я служу в Гильдии девятнадцать лет и ни разу не слышала, чтобы магистры при живом человеке произносили слова «мы будем хлопотать». Они обыкновенно говорят «это рассмотрят».

— Разница?

— Разница в том, кто виноват, если не выйдет.

Карету потряхивало на Соборной.

— Второе условие вам не понравилось, — сказала Милава Ратмировна.

— Второе условие означает, что через пять лет я перестану быть нужен.

— Да.

— И тогда меня легче отпустить.

— Или, — сказала она, глядя в окно, — тогда вас незачем отпускать, потому что вы уже отдали всё, что у вас было.

Она повернулась к нему.

— Я не знаю, какое из двух. И они, я думаю, тоже пока не знают.

Игната Мохова нашли на третий день, и нашёл его Сазонов, и вернулся с известием, от которого в управе стало нехорошо.

— В остроге он, ваше высокородие.

— С какого числа?

— С двадцатого. — Квартальный положил на стол выписку. — Драка в трактире на Гончарной, разбил два окна и нос мещанину Курочкину. Пятнадцать суток. Сидит по сей день.

Ремизов взял выписку и прочёл её три раза.

Двадцатое. Мальчик пропал в ночь на двадцать пятое.

— Он не мог, — сказал Гринька тонким голосом.

— Не мог, — согласился Кулага.

Ремизов положил выписку на стол, рядом со стеклянным шариком и пуговицей с топориками.

Четыре дня он строил всё на одном человеке: одиннадцать лет в доме, знание вьюшки, знание обменника, обида, крутовский кафтан. Всё сходилось так хорошо, что он ни разу не проверил самого простого.

— Я не спросил, где он был, — сказал он.

— Не спросили, — сказал подьячий.

— Я четыре дня искал человека, вместо того чтобы четыре дня назад послать в острог запрос на одну строчку.

— Не спросили, — повторил Кулага, — потому что вам очень нравилась ваша мысль. Со всеми бывает, Андрей Ильич. У нас на этом и держится половина признаний: следователю нравится его мысль, а мужику неохота спорить.

В остроге Мохов сидел на нарах и смотрел в стену.

Ему было лет сорок пять, он был жилистый, чёрный от сажи, въевшейся навсегда, и на Ремизова посмотрел без всякого интереса.

— Знаю, — сказал он, выслушав. — Мне уже сказали. Барчонка украли.

— Ты рад?

Мохов подумал.

— Нет, — сказал он. — Мальчонка хороший. Он мне дрова носить помогал, пока не запретили.

— Кто запретил?

— Барин. Сказал: не подпускай к нему вора.

Он произнёс это ровно, и оттого прозвучало хуже, чем если бы кричал.

— Про кольцо ты знаешь? — спросил Ремизов.

— Про какое кольцо?

— Его нашли. Через месяц. За печкой в детской.

Мохов очень медленно повернул голову.

— Нашли, — сказал он.

— Нашли.

— И не сказали.

— И не сказали.

Истопник посидел неподвижно, потом вдруг наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и закрыл лицо руками. Он не издал ни звука, и Ремизов сидел рядом и ждал, и это были самые длинные две минуты за весь день.

— Ваше высокородие, — сказал наконец Мохов, не отнимая рук. — Вы у меня спросить хотели, кому я про дом рассказывал?

— Хотел.

— Никому, — сказал истопник. — Ни единой душе. Я одиннадцать лет там жил. Я про их дом никому ничего не говорил и не скажу, хоть режьте. — Он поднял лицо, и оно было мокрое и злое. — Только вот что, ваше высокородие. У Крутова в артели про меня всё знают. Меня туда взяли — а работник я меченый, с дурной славой. Меня в первый же вечер вся артель расспросила: за что выгнали да как. И я рассказал. При двадцати человеках, в бараке, за столом.

— Что рассказал?

— Всё, — сказал Мохов. — И про кольцо, и про печку, и про то, что за печкой в детской чудь живёт, которая блестящее тягает. Я на неё жаловался. Я на неё, дурак, при всех жаловался целый вечер.

Будочника звали Пахом, стоял он на углу Мостовой и Кузнечной, и разыскал его Гринька на четвёртый день, обойдя до того двадцать девять будок.

— Останавливались, — сказал Пахом. — Как есть останавливались, ваше высокородие. Я потому и запомнил, что они мне поперёк проезда встали, а мимо в ту пору молочник ехал и лаялся.

— В котором часу?

— Около двух.

— Сколько человек?

— Двое на облучке, — сказал будочник. — И в санях кто-то лежал, укутанный. Один слез, полез в сани, повозился и обратно сел.

— Что делал?

— А кто ж его знает. Укрывал будто. — Пахом почесал под шапкой. — Только я вам вот что скажу, чего мне сразу-то не подумалось. Он не в санях возился. Он с саней снял и на землю поставил.

Ремизов подался вперёд.

— Что поставил?

— Кадушку.

— Кадушку?

— Ну, бадейку такую, деревянную, ведра на два, — сказал Пахом. — Он её снял, поставил на снег, вынул из неё чего-то и обратно поставил в сани. И поехали.

— В какую сторону?

— К оврагу. На нижнюю сторону.

Гринька уже писал.

— Пахом. Ты кадушку хорошо разглядел?

— Плохо, — честно сказал будочник. — Темно. Только у ней обручи белые были, жестяные. Это видать, они блестят.

Двадцать восьмого числа назначили зачистку Кожевенной слободы.

Приказ пришёл из столицы за четыре дня, и это было так быстро, что Тучков-Заречный, читая, дважды посмотрел на дату отправления.

— Он написал двадцать четвёртого, — сказал наместник. — За сутки до того, как пропал мальчик.

Ремизов взял бумагу.

— Ваше сиятельство. Двадцать четвёртого он ещё не знал, что сына украдут.

— Не знал.

— Тогда о чём он просил двадцать четвёртого?

— О том же, — сказал наместник. — Слово в слово. «О разрешении на розыскную зачистку Кожевенной слободы ввиду участившихся пропаж малолетних». — Он бросил бумагу на стол. — Пропаж, Андрей Ильич. За три года по слободе — ни одной.

Ремизов сел.

Голова работала медленно и очень отчётливо, как бывает, когда наконец видишь простое.

— Он готовил её заранее.

— Готовил.

— И письма ему приносили с Рождества.

— Каких писем? — быстро спросил наместник.

Ремизов рассказал про печь, про три обрывка и про то, как тайный советник Свиягин