"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Тучков-Заречный слушал, стоя у окна, и, когда Ремизов кончил, долго не оборачивался.

— Двадцать восьмого, — сказал он. — В письме — двадцать восьмого. И зачистка двадцать восьмого.

— Да.

— Это не совпадение.

— Нет.

— И у меня нет ни одного законного способа её отменить, — сказал наместник. — Приказ столичный. Исполняет Гильдия. Я тут никто.

В управе вечером сидели втроём и молчали.

— Скажите мне одну вещь, — попросил наконец Кулага. — Как старику. Вы вот к магистрам съездили и вернулись, и с тех пор третий день ходите чёрный. Оно из-за мальчика или из-за них?

— Из-за обоих.

— А если разделить?

Ремизов посмотрел на него.

— Пять лет, Тихомир Спиридонович. Потом прошение, потом три года его читают. Мне будет сорок два, когда станет ясно, поеду я или нет.

Подьячий покивал.

— Сорок два — это ничего, — сказал он. — Сорок два — это ещё половина.

— Половина чего?

— Жизни, — сказал Кулага. — А вот того, чего вы боитесь, будет уже не половина. Того будет восемь лет: восемь лет ждать и восемь лет каждое утро себе говорить, что это временно. Я вам, Андрей Ильич, скажу, чего вы сами не скажете. Вы не пяти лет испугались. Вы испугались, что через пять лет вам не захочется ехать.

В печи щёлкнуло.

— И тогда, — сказал подьячий, — окажется, что вы у них ничего не выторговали, а они у вас всё купили.

Гринька у своего стола перестал делать вид, что пишет.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Вы страшный человек.

— Я старый человек. Это хуже.

Двадцать седьмого, к вечеру, у поворота на Кожевенную стояло уже человек четыреста.

Ремизов приехал туда в шестом часу, вдвоём с Сазоновым, и они оставили пролётку за квартал, потому что дальше проехать было нельзя.

Толпа не шумела. Она стояла и ждала, и в ней были не пьяные и не мальчишки, а обыкновенные люди: приказчики, мастеровые, бабы с корзинами, двое в чиновничьих шинелях. Кто-то принёс дрова и разжёг костёр прямо на снегу.

— Завтра солдаты придут, — сказал Сазонов сквозь зубы. — А эти сегодня.

— Сколько у вас городовых?

— Одиннадцать.

Ремизов посмотрел на костёр, на слободские крыши за оврагом, на людей.

Он не нашёл ребёнка. Он потерял четыре дня на человеке, сидевшем в остроге. Дело у него отняли, версии у него не было, а завтра в восемь утра сюда войдут две сотни солдат, чтобы ломать печи в домах, где живут тысяча двести человек и сорок один обменник, ни один из которых не в состоянии поднять шестилетнего мальчика.

Он вышел на середину дороги и пошёл к толпе.

— Ваше высокородие! — крикнул сзади Сазонов. — Вы куда?!

Ремизов не ответил.

Он дошёл до костра и встал так, чтобы его видели, и его увидели, и передние ряды притихли — не от почтения, а от любопытства: в городе его знали в лицо.

— Расходитесь, — сказал он.

— А ты кто таков? — спросили из темноты, из середины, откуда всегда спрашивают.

— Начальник Сыскной управы.

— А чего ж ты дитё не нашёл, начальник?

Толпа зашевелилась. Ремизов дал ей договорить.

— Не нашёл, — сказал он громко. — Пятый день ищу и не нашёл. И в слободе его нет.

— А тебе почём знать?

— Потому что обменник ростом с кошку, — сказал Ремизов. — Он не поднимет шестилетнего мальчика. Спросите любого печника, любого истопника, любого, у кого он за печкой живёт. У половины из вас живёт.

— Так они ж хитрые!

— Они не хитрые. Они меняют блестящее на стекляшки, — сказал Ремизов. — А мальчика вывезли в санях. Двое на облучке. Их видел будочник на Кузнечной в два часа ночи.

Стало заметно тише.

— Так поймай! — крикнула баба слева, и в голосе у неё было не зло, а отчаяние. — Поймай их, а не нас уговаривай! У меня тоже дети!

— Поймаю.

— К завтрему?

Ремизов молчал.

Он мог бы сказать «да», и они бы разошлись до утра, и утром вернулись бы вдвое злее. Он молчал, и молчание тянулось, и он чувствовал, как оно работает против него с каждой секундой.

И в этот момент сзади, со стороны Соборной, послышался колокольчик.

По расчищенной дороге, шагом, шла карета с четвернёй и с двумя верховыми впереди, и толпа стала расступаться сама, ещё до того, как разглядела герб.

Карета остановилась у костра. Лакей соскочил и откинул подножку.

Из кареты вышла женщина лет пятидесяти, в собольей шубе, простоволосая, без шляпы, — и это было первое, что заметили все: в мороз, при четырёхстах человеках, простоволосая.

— Княгиня Одинец, — сказал Сазонов сзади севшим голосом.

Она оглядела толпу, костёр, дрова, будто прикидывала, всё ли на месте.

— Кто здесь старший? — спросила она.

— Я, — сказал Ремизов.

— Прекрасно. — Княгиня повернулась к толпе и заговорила совершенно обыкновенным голосом, не повышая его, отчего все подались вперёд, чтобы слышать. — Меня зовут Ольга Вышатична. У меня в доме на Соборной за печкой живёт обменник. Тридцать один год живёт. Он стащил у меня за это время серьгу, два напёрстка и, кажется, ложку, и оставил взамен девять стёклышек, которые я храню в шкатулке, потому что мне их подарили.

Кто-то в толпе засмеялся — коротко и растерянно.

— Я вырастила в этом доме троих, — сказала княгиня. — Все трое живы, все трое выросли при нём. Завтра сюда придут ломать печи. Я приехала посмотреть на людей, которые этого хотят.

Она обвела глазами передние ряды, неторопливо, по лицам.

Толпа не разошлась. Но костёр в ту ночь так и не двинулся с места.

Глава 14

Зачистку отложили до полудня, и это было всё, чего сумела добиться княгиня Одинец за ночь.

— До двенадцати, — сказала она Ремизову в восьмом часу утра, у ворот наместничества, куда приехала прямо из дома, всё так же простоволосая. — Я подняла двоих: обер-судью и старика Загоскина. Больше в этом городе поднимать некого.

— Как вам это удалось?

— Обер-судья мне должен, а Загоскин меня боится, — сказала княгиня. — Не спрашивайте подробностей, они скучные. Четыре часа, Андрей Ильич. В двенадцать солдаты войдут в слободу, и тогда уже ничего