"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

про ролл, это про человека. — Сёмка смотрел в стол. — Он неделю ходил и говорил: тут не сходится. Он у нас единственный грамотный был, он ту бумагу тогда, в конторе, глазами читал, покуда хозяин вслух гнал.

— Он помнил, что там написано?

— Он говорил, что там про машину, а не про людей, — сказал Сёмка. — Мы ему не верили. Мы боялись.

— И что он сделал?

— Собрался в столицу, — сказал парень. — Заявить. Он говорил: раз тут нельзя, поеду туда, где можно. Он с получки сапоги купил.

Место нашли на второй день показаний, и нашёл его Сазонов.

— Тропа через овраг, — сказал квартальный, разложив на столе свой чертёж — кривой, но с промерами. — От фабричных ворот до почтового двора напрямки. Верста с четвертью. Он бы иначе не пошёл: вечер, снег, а подводы с утра.

— Где?

— Вот тут, у поворота, где старая сушилка. — Сазонов ткнул пальцем. — Я там нынче смотрел. Место такое, что сани встают: съезд узкий, колесо клинит.

— Вы искали вагу?

— Искал. — Квартальный полез за пазуху и выложил на стол железную полосу в аршин, ржавую, с загнутым концом. — В сушилке под настилом. Она там полгода лежала.

Штоф, вызванный тем же вечером, приложил вагу к своим измерениям, долго молчал и сказал:

— Совпадает. Плоское и тяжёлое, в два вершка шириной. Я это ещё в марте написал.

— И вы уверены?

— Я уверен, что это могло быть, — сказал лекарь. — Я никогда не скажу, что это было. Вы, Андрей Ильич, за полгода так и не научились слышать разницу.

— Слышу, — сказал Ремизов. — Оттого и спрашиваю дважды.

Приказчика Акима Сивцова взяли на четвёртый день, и он не запирался дольше часа.

— Хозяин велел догнать и вернуть, — сказал он. — Уговорить. Денег дать, сколько запросит.

— А если не вернётся?

Сивцов молчал.

— Аким Петрович. Вы догнали его в овраге.

— Догнал.

— Он не вернулся.

— Он смеялся, — сказал приказчик глухо. — Я ему сорок рублей давал. Я ему говорил: Прохор, тебя же по этапу и вернут, и посадят, и ничего ты не докажешь. А он мне: докажу. Он бумагу знал.

— И вы ударили.

— Я вагой, — сказал Сивцов. — Она в санях лежала, я ею колесо подваживал. Я не хотел. Я его один раз и всего.

Он поднял лицо.

— Ваше высокородие, вы мне вот что скажите. Ежели б он тогда вернулся — что бы ему было?

— Ничего, — сказал Ремизов. — Он бы и дальше стоял у чана.

— Вот и я ему то же говорил, — сказал Аким Сивцов и заплакал.

Тулупова взяли утром в конторе, и он сначала не понял.

— Что значит — по делу об убийстве? Я никого не убивал. Сивцов сам, по своей воле, я его не посылал!

— Вы его послали вернуть Меньшова.

— Вернуть! Не убить, а вернуть! — Фабрикант метался у стола. — Я ему сказал: догони и уговори! Я ему денег дал! Это он, дурак, вагой!

— Спиридон Ерофеевич. Зачем вам было его возвращать?

Тулупов остановился.

— Как — зачем.

— Он ехал заявить о несчастном случае, о котором вы не заявили, — сказал Ремизов. — За это по закону штраф в двести рублей и пенсия увечному, шесть рублей в месяц пожизненно.

— Двести рублей, — сказал Тулупов.

— Двести рублей, — согласился Ремизов. — Он вас стоил двести рублей и шесть в месяц. И вы за это послали за ним человека в ночь.

Фабрикант сел.

— Не за то, — сказал он тихо.

— А за что?

— За то, что если б он доехал, — сказал Тулупов, — там бы спросили, отчего мои люди четыре года молчат обо всём. И приехала бы столичная ревизия. И вскрыли бы зарок. — Он посмотрел на Ремизова снизу вверх. — А в зароке, ваше высокородие, двадцать два слова, и я на этих двадцати двух словах четыре года держал сто шестьдесят человек.

Он вытер лоб.

— Я же ничего не подделывал, — сказал он почти жалобно. — Всё по закону. Слово в слово. Я только не объяснил им, что там написано.

Ремизов сел напротив.

— Спиридон Ерофеевич. Один вопрос, и он не для протокола.

— Спрашивайте.

— Вы четыре года ходили мимо этих людей. Вы знали, что они не могут пожаловаться. Знали, что не могут уйти, потому что боятся заговорить даже о том, куда идут. И вам это не мешало.

Тулупов подумал — честно, без вызова.

— Не мешало, — сказал он. — Я вам объясню, а вы уж как хотите. У меня сто шестьдесят человек, харчи, казармы, лекарь по субботам. До меня они в уездах голодали. Я им дал работу и кров. И я за это взял себе спокойствие.

— Спокойствие.

— Спокойствие, — повторил фабрикант. — Чтобы не бегали, не жаловались, не таскали рецепт к соседям. Я не злодей, ваше высокородие. Я хозяин. Хозяину нужно, чтобы завтра было как вчера.

— А Прохор Меньшов?

Тулупов опустил глаза.

— А Прохор Меньшов, — сказал он, — был грамотный.

Старика из сортировочной привезли из Луговой волости в конце березеня, когда дороги стали проезжими.

Он вошёл в управу, снял шапку и остановился на пороге.

Ремизов встал ему навстречу.

— Гаврила Ильин, — сказал старик. — Луговой волости. Шестидесяти четырёх лет.

Он произнёс это медленно, отдельными словами, и было видно, что он готовил их всю дорогу.

Потом добавил, глядя Ремизову в лицо:

— Прохор Меньшов. Тридцати одного года. Верхних Ключей. Он мне племянник по жене.

И заплакал опять — теперь уже сидя, за столом, и Гринька молча пододвинул ему кружку с водой, а Кулага вышел за дверь и долго не возвращался.

Глава 20

Акима Сивцова судили в конце березеня и дали двенадцать лет.

Он не защищался. На вопрос суда, признаёт ли себя виновным, он сказал «признаю» и больше за всё заседание не сказал ничего, кроме одной фразы, которую произнёс уже стоя, когда спросили последнее слово.

— Я его один раз ударил, — сказал Аким Сивцов. — И полгода потом ходил мимо того оврага на работу.

Тулупова судили