"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

за выпиской. — Милава Ратмировна смотрела на него ровно. — И половина узнает, что молчала больше, чем должна. И половина заказчиков останется без того, за что платила. Гильдия получит четыре тысячи жалоб и ни одного ответа.

— Это плохо?

— Это очень плохо для Гильдии, — сказала она. — И совершенно правильно по существу.

Она надела перчатки.

— Я вам этого не советовала и не отговаривала. Я это прочла и вернула.

— Милава Ратмировна.

— Что?

— Магистры узнают?

— Они узнают завтра, — сказала она. — И, Андрей Ильич, я вам скажу заранее, чтобы вы не удивлялись: они не рассердятся. Они выставят счёт.

Копий сняли восемьдесят, и переписывали их два дня в четыре руки: Гринька, Кулага, Сазонов и сам Ремизов.

Копия была заверена казённой палатой и подписана столоначальником, и внизу каждой Ремизов сделал приписку от себя, крупными печатными буквами, для тех, кто читает по складам:

«ЗАРОК ДЕРЖИТ ТОЛЬКО ЭТО. ОБО ВСЁМ ПРОЧЕМ ГОВОРИТЬ МОЖНО».

— А если не так? — сказал Кулага, дописывая шестнадцатую. — Если оно всё-таки скрутит?

— Не скрутит.

— Вы уверены?

Ремизов положил перо.

— Нет, — сказал он. — Оттого я и начну с себя.

Начать с себя не вышло — зарока у него не было, — и потому первым согласился Тимаков.

Старый чародей выслушал, взял выписку и долго держал её в руках.

— Двадцать два слова, — сказал он. — Я их сам и писал.

— Вы понимаете, что я собираюсь сделать?

— Понимаю. — Тимаков положил бумагу на колени. — Вы собираетесь прийти к семидесяти шести человекам и сказать им, что четыре года они молчали больше, чем были должны.

— Да.

— И они вам не поверят.

— Знаю.

— И правильно сделают, — сказал чародей. — Потому что верить надо не бумаге, а тому, что тебя не скрутило. — Он поднял глаза. — Ваше высокородие, я вам помогу. Мне семьдесят три года, я на покое, и мне за это ничего не будет, кроме того, чего я и сам себе желаю.

— Что вы можете?

— Стоять рядом, — сказал Тимаков. — Когда человек первый раз пробует, он боится до дурноты. А если рядом стоит чародей, который этот зарок вязал, и говорит: пробуй, я держу, — тогда пробуют.

— Вы можете держать?

— Нет, — сказал старик. — Ничего я не могу держать, это не так устроено. Но им от этого будет легче, а мне будет за что помереть спокойно.

Восемьдесят копий раздали у ворот в субботу, после расчёта.

Ремизов стоял на ящике, чтобы видели, и говорил громко и медленно, повторяя одно и то же четыре раза подряд.

— Это выписка из казённой палаты. Здесь написано, о чём вы зареклись молчать. Здесь двадцать два слова, и все они про клей, про бумажную массу и про валы. Больше ничего. Обо всём остальном вы можете говорить.

Толпа молчала.

— Я знаю, что вы мне не верите, — сказал Ремизов. — Я бы тоже не поверил. Поэтому здесь стоит чародей Тимаков, который вязал ваш зарок четыре года назад. Многие его помнят.

Тимаков поднялся на ящик рядом, маленький, в тёплом пальто, с непокрытой седой головой.

— Помните меня? — крикнул он.

Из толпы отозвались.

— Пробуйте, — сказал чародей. — Не про клей и не про валы. Про что хотите другое. Скажите вслух, как вас зовут и откуда вы.

Ничего не произошло. Никто не пошевелился.

Прошло, наверное, полминуты, и это была самая долгая половина минуты, какую Ремизов помнил.

Потом из третьего ряда вышел парень лет двадцати, белый как известь, и сказал в землю:

— Сёмка. Сёмён Дудин. Мосальской волости.

Он замолчал и стоял, ожидая.

Ничего не случилось.

Он поднял голову, посмотрел вокруг с диким выражением и сказал громче:

— Сёмён Дудин! Мосальской волости! Двадцати одного году!

И тогда толпа загудела.

К вечеру субботы у ворот стояло человек двести, и это была уже не толпа со смены, а сходка.

Говорили все разом. Сёмка Дудин, охрипший, повторял своё имя каждому подходящему, как ребёнок, выучивший стишок. Двое пожилых сидели на брёвнах и молчали — но молчали иначе, чем прежде.

Тимаков стоял у ящика, и к нему подходили по одному.

— Дедушка, а мне можно про жену?

— Про жену можно.

— А про то, что мы в казарме по одиннадцати спим?

— Можно.

— А про хозяина?

Чародей смотрел в бумагу.

— Про то, что он делает с бумажной массой, — нельзя, — говорил он. — Про то, что он делает с вами, — можно.

Ремизов стоял в стороне и смотрел.

Он думал не про Тулупова и не про дело. Он думал о том, что четыре года эти люди носили на себе не зарок, а собственный страх, и что зарок держал двадцать два слова, а страх — всю жизнь целиком.

И ещё он думал, что за половину этого страха отвечает бумага, которую никто не дал им прочесть, а за вторую — то, что читать они не умеют.

— Гринька.

— Я!

— Отдельным пунктом в наставление. Прежде чем допрашивать человека, узнай, чего он боится и на каком основании. Половина оснований окажется выдуманной.

— А вторая половина?

— А вторую половину, — сказал Ремизов, — придётся убирать не нам.

Показания снимали три дня, в трактире напротив ворот, потому что в контору их не пустили, а на улице было холодно.

Гринька писал до судорог в пальцах, потом писал Кулага, потом писал сам Ремизов.

Картина складывалась медленно и была простая.

Прохор Меньшов работал у Тулупова третий год. Осенью, в конце листопада, на фабрике вышло дело: у роллов сорвало вал, и придавило двоих. Один остался без руки, второй встал через месяц.

По закону фабрикант должен был заявить о несчастии в управу благочиния и платить увечному пенсию.

Тулупов не заявил.

Он свёз обоих к частному лекарю, заплатил, дал по двадцать рублей и отправил в уезд. А работникам сказал, что говорить об этом нельзя, потому что вал, ролл и его устройство — предмет их зарока.

— И вы поверили? — спросил Ремизов.

— А чего ж, — сказал Сёмён Дудин. — Ролл же в бумаге прописан. Мы и решили, что и всё, что с роллом, тоже.

— А Меньшов?

— А Прохор сказал: это не