"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Он молодой, — сказала Степанида. — Молодые крепче.

Она посмотрела на него и добавила уже другим голосом:

— Иди работай, барин. Тут от тебя проку нет, а там есть.

Третий колодец засыпали на другой день, и Ремизов стоял и смотрел, как это делают, и понимал, что это ничего не решает.

Четыре года. Водовоз Хромов брал оттуда воду четыре года, и четыре года ничего не было.

— Штоф. Почему сейчас?

Лекарь стоял рядом, засунув руки в карманы.

— Не знаю, — сказал он. — Может, оно всё это время потихоньку и травило, по одному-два двора в год, и мы списывали на обыкновенное. А может, в этом году сошлось: жара, вода упала, к тому же ещё два колодца открыли разом.

— Вода упала?

— Река с травеня на аршин ниже обыкновенного, — сказал Штоф. — В июне вовсе не было дождей.

Ремизов посмотрел на дно ямы, куда сыпали землю.

— То есть колодцы были и раньше. И открывали их и раньше. И заражали понемногу.

— Полагаю, да.

— А в этом году просто открыли три сразу и в сухое лето.

— Полагаю, да, — повторил лекарь.

— Тогда, Штоф, у меня для вас плохая новость, — сказал Ремизов. — Мы с вами ищем злодея, а его, может быть, и нет. Есть водовоз, которому до реки далеко, десятник, которому заплатили двадцать пять рублей неизвестно за что, и подрядчик, который обрадовался холодной воде.

— И восемьдесят четыре покойника.

— И восемьдесят четыре покойника, — сказал Ремизов. — Которых убила не злая воля, а то, что пятьдесят четыре года назад один человек всё сделал правильно, а через год после этого его бумаги никто не разобрал.

Он ночевал в управе, на лавке, и на вторую ночь пришёл Штоф.

Лекарь сел напротив, поставил на стол бутылку с чем-то мутным и два стакана и налил в оба.

— Не сегодня, — сказал Ремизов.

— Это не вино. Это кипячёная вода с солью и сахаром. — Штоф подвинул к нему стакан. — Пейте. Вы третий день не пьёте ничего, кроме чая, и на вас смотреть страшно.

Ремизов выпил. Гадость была изрядная.

— Как он?

— Держится, — сказал Штоф. — Ваша кухарка поит по ложке каждые четверть часа, вторые сутки. Она не спит.

— Он выживет?

— Не знаю, — сказал лекарь. — Из десяти таких, как он, выживают восемь. Мне это ничего не говорит про него.

Он налил себе второй стакан.

— Андрей Ильич. Я хочу вам сказать одну вещь, и вы не обижайтесь. Я за этот месяц потерял восемьдесят четыре человека. Из них тридцать один ребёнок. Я хожу по домам, велю кипятить воду, и надо мной смеются те же самые люди, у которых через неделю я буду сидеть в изголовье.

— К чему это?

— К тому, что я третью неделю каждый вечер думаю: а что бы сделал тот, кто это уже останавливал.

Ремизов поднял голову.

— Пятьдесят четыре года назад.

— Пятьдесят четыре года назад, — сказал Штоф. — Мор шёл четвёртый год. Мой учитель это застал мальчишкой. Он мне рассказывал: пришёл человек, велел засыпать колодцы и кипятить воду, и над ним смеялся весь город, включая городского лекаря. А через полгода мор кончился и не возвращался пятьдесят четыре года.

Он поставил стакан.

— Я всю жизнь думал, что это байка. Что так не бывает — чтобы один человек пришёл и всё прекратил.

— А теперь?

— А теперь я держу в руках его смету, — сказал Штоф. — И она сожжена.

Милава Ратмировна пришла в управу в воскресенье и застала Ремизова одного.

— Мастер по бумаге будет, — сказала она. — Наместник заплатил из своих. Не из казны — из своих, я видела расписку.

— Когда?

— В среду. Он в отъезде.

Она села.

— И второе. Реестр печатей за тот год я не нашла и не найду. Я обошла три хранилища и подняла двух архивариусов. Его нет ни во втором ярусе, ни в описи, ни в списке изъятого.

— Кто изымал?

— Ордер подписан канцелярией магистров, — сказала Милава Ратмировна. — Пятьдесят четыре года назад. Подписи неразборчивы, и все, кто их ставил, умерли.

Ремизов сидел, глядя в стол.

— Милава Ратмировна. Сколько стоит запечатать колодец?

— Четыре рубля.

— А снять печать?

— Столько же.

— А содержать её?

Она посмотрела на него.

— Печать не содержат. Она не расходуется.

— А зарок?

— Зарок содержат, — сказала она. — Десять копеек в год в казну, с головы. Вы это сами нашли в апреле.

— И кто платит?

— Заказчик.

— То есть Гильдия платит десять копеек в год за человека, которого пятьдесят четыре года назад связала зароком, — сказал Ремизов. — За живого человека.

— Да.

— А что ещё Гильдия за него платит?

Милава Ратмировна не ответила сразу, и по этой паузе Ремизов понял, что попал.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — И это, Андрей Ильич, честный ответ. Я не знаю, потому что расходы канцелярии магистров идут отдельной книгой, и её не видит никто, кроме них самих.

— А в казну они отчитываются?

— В казну отчитываются все, — сказала Милава Ратмировна. — Даже мы.

Ремизов очень медленно поднял голову.

— Милава Ратмировна. Повторите.

— В казну отчитываются все, — повторила она. — Гильдия — казённое установление. Всякий расход, идущий не из своих доходов, а по казённой смете, вносится в годовой отчёт. Отчёты лежат...

Она замолчала.

— В казённой палате, — сказал Ремизов.

— В казённой палате, — сказала она. — Разряд первый, статья первая. Открытая ведомость.

Оба помолчали.

— Вы понимаете, что вы ищете? — спросила она.

— Я ищу строку расхода.

— Какого?

— Не знаю, — сказал Ремизов. — Человека надо где-то держать. Пятьдесят четыре года. Он был лекарем при Гильдии, потом перестал им быть, потом исчез. Он связан зароком, за который платят гривенник в год, — значит, он жив, значит, он где-то ест и где-то спит, и если Гильдия его содержит, то это расход.

— А если не содержит?

— Тогда я ничего не найду, — сказал Ремизов. — Но проверить стоит четверть часа.

Он встал и потянулся за пальто, и в