"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Ремизов сидел напротив, на другом чурбаке.

— Пров Игнатьевич. Вы спустились в котлован?

— Спустился.

— Он был живой?

— Нет, — сказал Долгих. — Я его перевернул и ухо приложил. Он был уже.

— И вы ушли.

— И я ушёл, — сказал мастер. — И два месяца потом камни тесал.

Суд был в конце липеня, и приговоры вышли такие, что Кулага, слушая, дважды снимал и надевал очки.

Пров Долгих — четыре года за смерть, причинённую без умысла, и отдельно два месяца за повреждение казённого знака, четыре случая. Сроки поглощены.

Никанор Фомич Опалев — оправдан по всему, кроме штрафа в пятьдесят рублей за вскрытие печати на Гончарной, который он уплатил в тот же день, не выходя из зала.

Ефим Хромов, водовоз, — пятьдесят рублей штрафа.

У него их не было. Он стоял, держась за спинку скамьи, и повторял, что заплатит по частям, и судья, глядя в бумаги, сказал, что рассрочка на два года допускается.

После заседания Опалев подошёл к нему в коридоре и заплатил за него.

Ремизов видел это и ничего не сказал.

— Из своих, — заметил Кулага, когда они вышли. — Пятьдесят рублей и никакой выгоды.

— У него в артели шестеро болели.

— И трое померли, — сказал подьячий. — Он, Андрей Ильич, не потому платит, что добрый. Он платит потому, что сам оттуда пил и обрадовался.

Гринька вышел на службу в конце липеня, худой, как щепка, и с новой книжечкой, потому что старую, по его словам, «залечили».

Первое, что он сделал, — потребовал показать ему всё, что было без него.

Он читал два дня. На третий пришёл к Ремизову с листом.

— Я в наставление раздел приписал, — сказал он. — Пятый. «О розыске по казённым книгам».

— Читай.

— «Всякий расход оставляет строку, — прочёл писец. — Ежели человек где-то живёт, его кто-то кормит. Ежели его кормят из казённых или общественных средств, то в казённой палате есть ведомость, а при ведомости приложение с именами».

Он поднял глаза.

— Дальше я не смог.

— Что не смог?

— Написать, как вы догадались, — сказал Гринька. — Я три дня думал. Вы же не знали, что он в богадельне. Вы вообще ничего про него не знали.

Ремизов взял лист и перечитал.

— Пиши так, — сказал он. — «Когда неизвестно, где человек, ищи не человека, а того, кто за него платит. Тот всегда записан».

Гринька записал и посмотрел с сомнением.

— А ежели за него никто не платит?

— Тогда, — сказал Ремизов, — его действительно нет.

Мор кончился в первую неделю серпеня.

Он кончился не разом. Сначала перестало расти третье пятно, потом второе, потом Штоф пришёл в управу и сказал:

— Три дня.

— Что три дня?

— Три дня ни одного нового, — сказал лекарь. — Я такого с травеня не говорил.

Он сел и посидел молча.

— Сто девятнадцать, — сказал он. — Итог. Из них сорок два ребёнка.

— Штоф.

— Не надо, — сказал лекарь. — Я знаю, что вы скажете. Что если бы не колодцы, было бы пятьсот. Я это сам себе говорю с утра до ночи, и это правда, и это не помогает.

Он налил себе воды из графина, посмотрел на неё и не выпил.

— Я нынче написал в Гильдию, — сказал он. — Второй раз в жизни. Первый раз двенадцать лет назад, про омутников, — не приняли. Теперь написал про воду и про кипячение, с числами по кварталам. У меня их теперь много, чисел.

— Примут?

— Не примут, — сказал Штоф. — Но у меня есть двадцать два адреса, и на каждом стоит казённая печать. Это уже не мнение лекаря. Это ведомость.

Реестр печатей нашёлся через две недели, и нашёл его не Ремизов.

Наместник, которому надоело писать запросы, сделал проще: он потребовал у Гильдии не реестр, а объяснение, куда он делся, и потребовал письменно, с копией в столицу.

Через одиннадцать дней реестр привезли в наместничество в опечатанном ящике, вместе с сопроводительной, в которой было сказано, что документ обнаружен при разборе фондов канцелярии магистров и что задержка вызвана расстройством описи.

Четырёх коробов из управы в ящике не было.

— Не спрашивайте, — сказала Милава Ратмировна. — Я спрашивала. Мне ответили теми же словами: расстройство описи.

— Они у них.

— Они у них, — согласилась она. — И это, между прочим, хорошая новость.

— Чем же?

— Тем, что если бы их сожгли, ответ был бы другой, — сказала Милава Ратмировна. — Про сожжённое отвечают быстро и охотно. Тянут только про то, что лежит.

Наместник потребовал отчёт целиком и получил его на сорока двух листах.

Он читал два вечера, а на третий вызвал Ремизова и начал с середины.

— «Ведомость двадцати двух колодцев восстановлена по устному свидетельству лица, участвовавшего в работах пятьдесят четыре года назад», — прочёл он. — Андрей Ильич, этому лицу сколько лет?

— За восемьдесят.

— И оно помнит двадцать два адреса?

— Оно их не помнит. Оно их считало.

Тучков-Заречный отложил лист.

— Кто он?

Ремизов помолчал.

— Он живёт в гильдейской богадельне в Заречье сорок три года, — сказал он. — В ведомости записан как Карлыч. Двенадцать рублей в год.

— А как он записан не в ведомости?

— Никак, — сказал Ремизов. — В этом всё дело, ваше сиятельство. Он нигде больше не записан.

Наместник смотрел на него долго.

— Вы хотите, чтоб я его не поминал в бумагах.

— Я хочу, чтобы вы поминали его так же, как я: «лицо, участвовавшее в работах». Без имени.

— Отчего?

— Оттого, что как только в бумаге появится имя, — сказал Ремизов, — за ним приедут.

Тучков-Заречный взял перо, подержал его и положил.

— Знаете, — сказал он, — за этот год я привык, что вы приносите мне неудобные бумаги. Сейчас вы впервые просите чего-то не написать.

— Впервые.

— И это, надо думать, серьёзнее всего прочего.

— Да, — сказал Ремизов.

Наместник кивнул и больше не спрашивал.

В богадельню он поехал в конце серпеня, когда всё уже кончилось.

Тимофей Карлович сидел на той же скамейке в саду, и книга у него на