"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Оно не занесено, — сказал Забела. — Тут никто не пишет.

— Оно занесено, — повторил старик.

Ремизов посмотрел на них обоих и понял, что видит раскол не в пересказе Милавы Ратмировны, а вживую, и что ему тут делать нечего.

Он поклонился и вышел.

В коридоре его догнал Забела.

— Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Он вчера утром послал в столицу запрос, — сказал магистр быстро и негромко. — О пробе.

— Какой пробе?

— Проба отклика, — сказал Забела. — Прежде переноса делают пробу: проверяют, отзывается ли якорь. Это недорого и недолго, трое чародеев и одна ночь.

Ремизов остановился.

— Он делал это ради меня?

— Он делал это ради дела, — сказал Забела. — Он двадцать два года считал, что обратный переход возможен, и никто ему не давал попробовать. Вы — первый случай за пятьдесят четыре года.

Он оглянулся на дверь зала.

— Запрос ушёл вчера утром, — сказал он. — А ночью Лавр Демьянович умер в архиве. Я вам это говорю затем, чтоб вы не думали, будто я верю в стремянку.

Онисиму было под семьдесят, он был глух совершенно и разговаривал грифельной дощечкой.

Ремизов сел напротив и написал: «Расскажите всё».

Старик писал долго, стирал и писал заново, и всего вышло четыре дощечки.

«Магистр Ольхин пришёл в семь вечера. Он приходит третью неделю через день. Я ему подаю связки, он сидит за столом у входа».

«Вчера он не сел. Он взял свечу и пошёл вглубь. Я ему говорил, что подам сам, а он рукой махнул».

«Я лёг в десять. Я не слышу, я всегда сплю».

«В четвёртом часу встал по нужде, гляжу — во втором ярусе свет. Пошёл. Он лежит».

Ремизов написал: «Он вам говорил, что ищет?»

Онисим прочёл и кивнул.

Он стёр дощечку и написал: «Он сверял опись».

«Какую?»

«Общую. Опись поступлений».

Ремизов положил грифель.

Он вышел в коридор, где Штоф, приехавший по вызову и пущенный с третьего раза, уже заканчивал.

— Ну?

— Висок, — сказал лекарь. — Левый. Одно повреждение, край острый, узкий. Полка подходит. Обух подходит. Угол стола подходит. Больше ничего не скажу.

— А падение со стремянки?

Штоф снял очки.

— Вот тут интереснее, — сказал он. — Ему пятьдесят восемь. Когда человек в таких годах падает с трёх аршин, у него, кроме головы, повреждается ещё что-нибудь: рука, которой хватался, бок, колено. Хоть что-нибудь.

— И?

— И ничего нет, — сказал Штоф. — Он лежит так, будто его положили.

— Вы это напишете?

— Я напишу: «повреждений, обычно сопутствующих падению с высоты, не обнаружено». Больше ничего, потому что больше ничего не знаю.

— Этого довольно, — сказал Ремизов и вернулся к Онисиму.

— За сколько лет? — спросил он вслух и тут же спохватился, но старик, кажется, прочёл по губам.

Он написал: «За все».

Опись поступлений второго яруса помещалась в двадцати двух томах, и была она конторская, разграфлённая, велась с незапамятных времён.

Том за томом Ольхин снимал с полок и клал на стол у входа. Одиннадцать томов лежали там стопкой.

Двенадцатый лежал раскрытым.

Ремизов посмотрел, не трогая: том за сорок четвёртый — сорок девятый годы, раскрыт на середине.

— Гринька. Заложи бумажкой и не закрывай.

— Ваше высокородие, а можно спросить?

— Спрашивай.

— Магистр — это ж самый большой у них чин?

— Один из пяти.

— Так чего ж он сам-то? — Гринька обвёл рукой полки. — Ему бы велеть, ему бы двадцать человек за неделю всё сверили.

Ремизов посмотрел на стопку томов.

— Вот это, — сказал он, — и есть первый настоящий вопрос за сегодня.

В управу он вернулся к полудню и застал там Пыжова.

Столичный сидел за столом Кулаги, положив перед собой чистый лист, и разговаривал с Гринькой о погоде.

— А, — сказал он, увидев Ремизова. — Прекрасно. Я к вам, собственно, с формальностью.

— Слушаю.

— Где вы были вчера с семи вечера до трёх ночи?

— Дома. Один. Кухарка ночевала у сестры и вернулась в семь утра.

Пыжов записал.

— Вы отвечаете быстро, — заметил он.

— Я знал, что вы спросите.

— Знали и не позаботились о свидетеле?

— Позаботиться о свидетеле, — сказал Ремизов, — это и есть то, чего вы от меня ждёте. Я вам отвечаю как есть.

Столичный поднял голову и в первый раз посмотрел с интересом.

— Андрей Ильич, я не думаю, что вы столкнули магистра со стремянки, — сказал он. — Я двадцать лет служу и вижу, кто как отвечает. Но вы понимаете, в каком вы положении?

— Понимаю.

— Опишите его сами. Мне любопытно.

Ремизов сел напротив.

— Единственный магистр, обещавший хлопотать о моём возвращении, вчера утром послал запрос на пробу, а ночью умер, — сказал он. — Я лицо заинтересованное, у меня нет алиби, и в этом городе есть человек чином выше нас с вами, который полтора года назад при свидетелях обещал меня уничтожить.

— Кто?

— Тайный советник Свиягин.

Пыжов положил перо.

— Вы и это говорите сами.

— Я это говорю первым, — сказал Ремизов, — потому что через три дня вам это скажет он, и тогда прозвучит иначе.

Столичный побарабанил пальцами.

— От дела я вас отстраню, — сказал он. — Сегодня, письменно. Иначе меня самого снимут.

— Я знаю.

— И вы не станете возражать?

— Нет, — сказал Ремизов.

— Отчего?

— Оттого, — сказал Ремизов, — что вы уже второй час сидите в моей управе и разговариваете с моим писцом о погоде. Значит, вам нужны не мои возражения, а мои люди.

Пыжов усмехнулся.

— Наслышан, — сказал он. — Теперь верю.

Милава Ратмировна приехала в управу вечером, когда все разошлись.

— Вы должны кое-что знать, — сказала она. — И лучше от меня, чем из воздуха.

— Слушаю.

— В Гильдии раскол.

Она сказала это ровно, как говорила всё.

— Второй год. Не по вашему поводу, вы там не при чём: спорят о столичной реформе разрядов. Но всякий спор кончается тем, что люди делятся, а поделившись, начинают делить всё подряд.

— Сколько сторон?

— Две. Трое и двое. — Она помолчала. — Ольхин был из двоих.

— И?

— И ваш