"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Передаточный реестр вёлся не в архиве и не в канцелярии.

Он вёлся между ними — так, как ведутся все бумаги, которые никому не нужны и потому никем не проверяются: наскоро, карандашом и чернилами вперемешку, с помарками.

Именно поэтому его никто и не тронул.

Ремизов сидел над ним в каморке Онисима, при свече, шесть часов подряд.

Он сличал строку за строкой с описью поступлений.

Сорок седьмой год. В передаточном реестре сто шесть записей. В описи — сорок одна.

Пятьдесят четвёртый. В реестре девяносто восемь. В описи сорок семь.

Он выписал разницу и получил список: даты, число связок и одну графу, которой в описи не было вовсе, — «откуда поступило».

«Из канцелярии магистров, дело закрытое».

«Из городской управы г. Стрежень, по ордеру».

Ремизов остановился на этой строке и очень долго на неё смотрел.

Дата стояла пятьдесят четыре года назад.

Число связок — четыре.

К утру он выписал всё и вышел на воздух совершенно трезвый и очень спокойный.

Он не пошёл к Пыжову. Он пошёл к Онисиму и написал на дощечке:

«Кто расписывался за сдачу последние одиннадцать лет?»

Старик пожал плечами и показал на тетрадь: смотри сам.

Ремизов посмотрел.

Одиннадцать лет подряд, под каждой второй записью, стояла одна и та же подпись — с завитком и росчерком.

«Гурьев».

Аполлон Аполлонович Гурьев служил письмоводителем канцелярии магистров девятнадцатый год.

Ему было сорок четыре. Он был опрятен, тих, вежлив и известен тем, что никогда не ошибался в бумагах.

— Он единственный в этом доме, кто знает, где что лежит, — сказала Милава Ратмировна. — У магистров меняются мнения, а у Гурьева не меняется порядок.

— Он выехал в Оверье восемнадцатого января в пять пополудни.

— Выехал, — подтвердила она. — Я его провожала. То есть я была во дворе, когда закладывали.

Ремизов посмотрел на неё.

— Вы видели, как он сел?

Милава Ратмировна помолчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Я видела, как закладывали. И видела карету. И потом мне сказали, что он уехал.

— Кто сказал?

— Кучер.

— Чей кучер?

— Гильдейский.

Ремизов встал и подошёл к окну.

— Милава Ратмировна. Что везёт человек, едущий в Оверье по канцелярским делам?

— Портфель.

— А что можно везти в портфеле, если едешь в Оверье не за тем?

Она посмотрела на него.

— Связку, — сказала она.

Кучера искали не они, а Сазонов, и нашёл он его на второй день.

— Ездил, — доложил квартальный. — Восемнадцатого, в пять. Довёз до Оверья, ждал два дня, привёз обратно.

— Он всю дорогу был при нём?

— Он его вёз, — сказал Сазонов. — Ваше высокородие, я его четыре раза спрашивал, порознь и по-разному, как вы учили.

— И?

— И на четвёртый он сказал, — сказал квартальный. — Не сразу. Он у первой заставы вышел.

Ремизов очень медленно опустился на стул.

— У первой заставы?

— В трёх верстах от города, — сказал Сазонов. — Господин Гурьев велел остановить, вышел, сказал: жди тут до утра, я к куму. И ушёл пешком обратно.

— Обратно в город?

— Обратно в город. А утром вернулся, сел, и поехали дальше в Оверье.

Строку из передаточного реестра Ремизов переписал себе отдельно, на четвертушку, и носил её в кармане три дня.

«Из городской управы г. Стрежень, по ордеру. Связок четыре».

Дата — пятьдесят четыре года назад, восемь дней спустя после того, как из управы забрали четыре короба.

Он показал её Кулаге.

Подьячий прочёл и снял очки.

— Они дошли, — сказал он.

— Дошли.

— Стало быть, лежат.

— Лежали, — поправил Ремизов. — В описи этой строки нет.

Кулага положил четвертушку на стол.

— Вырезана?

— Вырезана.

— Одиннадцать лет назад?

— Не знаю, — сказал Ремизов. — Провалы в описи начинаются с сорок седьмого года. А эта строка — за сто тридцатый.

Он сел.

— Тихомир Спиридонович, тут два разных дела. Гурьев вырезал одиннадцать лет и продавал. А строку про четыре короба вырезали раньше — задолго до него. И вырезал её кто-то другой.

— Или он же, по заказу.

— Ему было тогда двадцать пять, — сказал Ремизов. — И он второй год как поступил на службу.

Он посмотрел на четвертушку.

— Одно я теперь знаю наверное, — сказал он. — Четыре короба из этой управы пятьдесят четыре года назад доехали до архива и были приняты. Онисим за них расписался. Ему было шестнадцать лет, он тогда служил при отце.

Пыжов слушал двадцать минут и не перебивал ни разу.

Потом сказал:

— Кучер подтвердит это письменно?

— Подтвердит.

— И вы понимаете, что этого мало?

— Понимаю, — сказал Ремизов. — Кучер даёт ему четырнадцать часов и снимает алиби. Он не даёт ни удара, ни ключа, ни причины.

— Ключ у него есть, — сказал столичный. — Ключ у него по должности, я это проверял в первую неделю. Причина?

Ремизов положил на стол два листа.

Первый — выписка из описи поступлений с провалами по годам.

Второй — та же выборка из передаточного реестра.

— Шестьсот записей, — сказал он. — Одиннадцать лет. Под каждой второй сдаточной подпись Гурьева. Он приносил связки в архив, расписывался, что сдал, — а потом вырезал строку из описи, и связка переставала существовать.

— Зачем?

— Затем, что он их продавал.

— Доказательство?

— Лист у знахарки на Кожевенной, — сказал Ремизов. — Гильдейский, с номером в углу, писанный рукой того же писаря, что вёл опись. Номера этого в описи нет.

Пыжов сидел неподвижно.

— А Ольхин?

— А Ольхин три недели подряд сверял опись сам, — сказал Ремизов. — Не велел писарям — сам, потому что понимал: если вырезал свой, то писарю поручать нельзя. И в последний вечер он попросил у Онисима не опись. Он попросил всё, что есть по обряду переноса.

— И?

— И Онисим принёс ему одну связку, — сказал Ремизов. — Её теперь нет.

Взятие обсуждали два часа, и это был первый за полтора года разговор, где Ремизов не решал.

Решал Пыжов, потому что дело было его.

— Ночью, — сказал столичный. — Дома, тихо, с двумя городовыми и понятыми из соседей.

— Не с городовыми, — сказал Ремизов.