"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

ты. И оказалось, что пока я машу молотом, ты уже изобрел паровой. Что пока я строю один корабль, ты подготовил верфь, которая будет строить их десятками. Я перестал быть мастером. Я стал… заказчиком. И это, мой механик, ломает меня. Коробит.

Он отвернулся, снова глядя на город.

— Сегодня, когда ты прочел это письмо, я поймал взгляды герцога, Меншикова, всех. В них читался один вопрос: а что, если правда? Что, если Смирнов договорится с Савойским? И я понял, что они верят в то, что ты можешь. Что у тебя хватит на это и ума, и сил. Мой страх не в твоей измене, генерал. Он в том, что ты стал настолько велик, что в твою измену могут поверить другие. Что твоя тень уже накрывает мой трон.

Он замолчал. А я просто потерял дар речи. Передо мной предстал одинокий человек, впервые в жизни встретивший равную себе силу и теперь не знающий, что с ней делать: опереться или уничтожить от греха подальше.

— А впрочем, — он вдруг усмехнулся, тихо и безрадостно. — Черт с ней, с властью. Не за то я тебя ценю, Смирнов.

Снова пауза, пока он собирался с мыслями. Сегодня вечер откровений. Все страньше и страньше.

— Знаешь, за что я тебе благодарен больше всего? Не за пушки. Не за машины. Не за эту победу в горах.

Он посмотрел на меня чуть наклонив голову. Я заинтересованно сузил глаза.

— За сына.

Я ожидал чего угодно, только не этого.

— Я ведь его уже похоронил для себя, — голос Петра стал глухим, хриплым. — Списал. Отрезанный ломоть. Брак. Я строю империю, а наследник — мямля. Боится меня как огня, прячется по углам, с попами да бабами шепчется. Ненавидит все, что я делаю. Я смотрел на него и видел конец всему.

Из кармана он достал сложенный вчетверо, затертый на сгибах лист бумаги.

— А ты… я отправил его к тебе в Игнатовское, как на каторгу. И ты что-то в нем починил. Я читаю его донесения из Петербурга. Каждую неделю. — Он развернул письмо. — Он не спрашивает, что делать. Он докладывает, что сделал. Запустил новый завод для боеприпасов. Разогнал вороватых приказчиков. Он говорит со мной на моем языке, на языке дела. Жестко, умно, по-твоему.

Аккуратно сложив письмо, он убрал его.

— Я не знаю, как ты это сделал. Но ты вернул мне наследника. Не сына, а Наследника. Человека, которому я, может быть, смогу когда-нибудь передать штурвал. А это… — он посмотрел на меня как-то странно, чуть грустно, — это, Смирнов, дороже любой армии.

Потрясение было полным. Петр для меня — глыба. Масштабная историческая фигура. Нечто, что выше всего, что может быть в этом веке. Все эти образы, которые я сам же и выстроил, рассыпались. Передо мной сидел уставший, одинокий, полный страхов, человек. Отец, который любит сына, но не знает, как это показать, и который только что, коряво сказал мне «спасибо».

Долгое молчание повисло между нами. Когда ветер затих, звуки из города внизу стали доноситься отчетливее: далекий лай собаки, скрип колес запоздалой телеги, обрывок пьяной песни из портовой таверны. Пётр снова раскурил трубку. Горький, едкий дым окутал нас.

— Так что будем делать с этим… приглашением? — спросил я, сменяя тему.

— А что тут делать? — он пожал плечами, не вынимая трубки изо рта. — Идти надо.

Такая простая, будничная уверенность ошеломила.

— Ты серьезно, Государь? После всего сказанного… о тени, о троне… отпустить меня одного на встречу с ним? В самое логово?

Он усмехнулся, не отрываясь от тлеющего табака. Вспыхнувший в полумраке уголек осветил его лицо снизу, придав ему мрачные черты.

— Страх никуда не делся, Смирнов. Но и бояться бессмысленно. Что сделано, то сделано. Ты уже есть. И ты таков, каков есть. Либо я тебе верю до конца, либо… — он не договорил. Либо он должен был бы меня уничтожить. Кажется, выбор был сделан.

— Это не ловушка, — продолжил он, поднимая на меня глаза. — Во всяком случае, не простая. Савойский не дурак. Марать руки убийством парламентера — слишком грязно для него. Он хочет сыграть в другую игру. И вызов он бросил тебе, а не мне.

Он хмыкнул.

— Это ваша дуэль, — сказал он. — Двух… чернокнижников. Он хочет посмотреть тебе в глаза. Понять, кто ты. Из чего сделан. И решить, что делать дальше: уничтожить или… договориться.

— И что мне ему сказать? Что предложить?

— А вот это, генерал, ты и решишь. — Пётр сменил тон на более серьезный. — Я уже однажды дал тебе волю говорить от моего имени. Помнишь? С турками. И что же вышло? Наши «христианнейшие братья» в Европе готовы вонзить нам нож в спину за папскую бумажку, а «нехристи-басурманы», которых ты уболтал, держат слово и нашу южную границу.

Он помолчал.

— В этом мире враги надежнее друзей. Так что иди и поговори с этим врагом. Может, и из него союзника сделаешь. А может, просто в глаза ему заглянешь и поймешь, где он в следующий раз ударит.

Повинуясь внезапному порыву, он стянул со своего мизинца простой серебряный перстень с грубо вырезанной монограммой — рабочий перстень, которым он скреплял указы.

— Вот. — Он вложил тяжелый металл мне в ладонь. — Ты пойдешь туда как второе лицо Империи. Как мой чрезвычайный и полномочный посол. Этот перстень — твое слово. И мое. Любое твое решение, принятое там, будет моим решением. Понял?

Я смотрел на него с раскрытым ртом. Он вешал на меня всё, не спрашивая, выдержу ли. Просто вешал, потому что больше было не на кого — акт безумного доверия. Отлично. Теперь в случае провала виноват буду не только я, но и вся Россия. Нагрузил так нагрузил. Спасибо, Государь.

— Я… понял, Государь.

— Вот и славно.

Он положил свою тяжелую, как медвежья лапа, руку мне на плечо; под ее весом, кажется, хрустнули кости.

— Я даю тебе полную волю. Делай, что считаешь нужным. Договаривайся, угрожай, торгуйся, обещай хоть черта в ступе. У тебя один приказ — не посрами чести Империи. Впрочем, — усмехнулся он, и в его глазах блеснули прежние озорные искорки, — я знаю, что ты одержим ее величием даже больше, чем я. Иначе давно бы разворовал казну и настроил себе дворцов.

Он отпустил мое