Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Сора Наумова

– Ёко… – выдавил он. – Икудзи… Неужели они стали такими же?

– И остальные тоже, – подтвердил Ишинори. – Все до единого, даже младенцы.

Хаято больше не сомневался и не боялся. Марионетки продолжали перегораживать улицу, и Хаято даже вообразить не мог, какие чувства мучили Ишинори, когда он своими руками уничтожал исковерканные, поруганные тела тех, кого видел до этого каждый день, с кем здоровался, кому помогал, к кому привык, несмотря на свое прошлое. Этот ад до сих пор жил в нем.

– Когда я проложу тебе дорожку, беги вперед, не оглядываясь, – велел Хаято, разминая кулаки.

– Хаято… – заикнулся Ишинори, но тот толкнул его в спину.

– Не спорь! Теперь моя очередь.

Ишинори неуверенно кивнул и отвернулся. Это хорошо. Если бы он продолжил смотреть, увидел бы, какие чувства разрывают Хаято. Он положил ладонь на средоточие ки, медленно выдохнул и отвел руку в сторону, заставляя ки забурлить и устремиться к кончикам напряженных пальцев. Вернулась боль, но Хаято вытерпел бы и худшее. Сейчас или никогда – вот что билось в его голове. Энергии в нем было слишком много, ее подпитывала ярость, которая всегда жила в нем, только теперь она стала его силой. Он злился, и огонь танцевал на ладонях. Он злился, и дымка ки радостно обволакивала нагревшееся тело.

Он злился – и праведная злость выжигала все, что мешало им с Ишинори. Дотла. До знакомого запаха жженых волос и горящей плоти. До пепла, оседающего горечью на губах. Хаято выжигал свое несчастное прошлое и свои-чужие ошибки. Пусть все горит! И в пламени он видел то, что, наверное, видел когда-то Ишинори. Их чувства нельзя сравнить, но можно попытаться хотя бы понять.

Ишинори уже давно убежал. Хаято опустил руки и пошатнулся. Внутри осталась пустота, и все же она принесла облегчение. Пройдя по еще горячему пеплу, он покинул окончательно мертвую общину бессмертных и сосредоточился на главном.

В лесу что-то происходило, отсюда было видно, как раскачиваются макушки елей, слышался треск стволов. Хаято побежал на звук и вскоре оказался перед поваленным деревом, за ним были еще, они отмечали путь, которым двигался господин Фудзимикё. И Ишинори. Хаято перескочил через завал и поспешил в эпицентр битвы. В окружении покореженных деревьев бился пойманный в силки заклинания бакэмоно. Могучее тело силилось сбросить невидимые путы, мышцы сокращались, дергались паучьи ноги, скребли иглообразными когтями стылую землю. Ишинори тяжело дышал напротив, открывшаяся рана обильно кровоточила, насквозь пропитав повязку и одежду. Поднявшийся ветер метал в воздухе снежную пыль, быстро покрывая место сражения тонким белым кружевом.

– К четырем сторонам света взываю, хранителям Севера, Востока, Юга и Запада поклоняюсь! – твердым голосом читал заклинание Ишинори. – Пусть боги станут свидетелями и обрушится кара небес. Да будет очищено грязное и низвергнуто злое.

Бакэмоно взревел, одна из восьми чудовищных ног резко выпрямилась и вонзилась в мшистый еловый ствол. Ишинори пошатнулся, и заклинание на миг сбилось. Хаято почувствовал изменения в воздухе – будто порвалась струна, и ветер на секунду стих, прежде чем вновь закружить поземку.

– Иши!

Хаято кинулся к нему, но бакэмоно был быстрее. Порвав заклинание, он бросил вырванную с корнем ель в Хаято и навис над недрогнувшим Ишинори. Хаято пришлось отвлечься, спасаясь от летящего в него снаряда, а когда снова выпрямился, Ишинори приставлял к своему горлу нож.

– Если я умру, ты никогда не получишь желаемого, – заявил он. – Рецепт бессмертия, что ты ищешь, есть только в моей памяти, и…

– И что? – прогрохотал над ним гулкий голос. – Глупец! Все еще считаешь, что нужен мне? Взгляни на это тело! – Мастер раскинул тонкие слабые руки. – Я уже достиг совершенства! Я стал равен богам! Я могу карать и миловать! Захочу – обращу всех в рабов. Сам ваш император будет ползать у моих ног!

Спина Ишинори дрогнула. Он опустил руку с ножом, и Хаято закричал:

– Не слушай его!

– Тогда почему? – спросил Ишинори растерянно. – Почему?..

– Почему я велел превратить тех жалких людишек в своих марионеток? Почему посылал найти тебя и вернуть? – После паузы бакэмоно расхохотался. – Потому что ты мой раб! Такой же, как другие, но более крепкий. И никто не смеет предавать меня. Никто не смеет нарушать приказы!

Ишинори все-таки сломался. Хаято видел, как он делает шаг назад, еще шаг – и ноги подкашиваются. Связь, что еще недавно служила путеводной нитью, надеждой, ударила по Хаято таким отчаянием, что он едва не закричал. В этом отчаянии было все: боль, разочарование, неверие, ужас. Душа Ишинори будто превратилась в один сплошной натянутый нерв. И он вот-вот порвется.

Хаято взревел и откинул с пути последнее препятствие. Не видя больше ничего, кроме окутанного грязной, вязкой чернотой монстра с бьющимся где-то под слоем скверны таким же черным сердцем, он устремился к нему и заслонил собой Ишинори.

– Не тронь его! – закричал Хаято.

– Ты ничего не сможешь мне сделать, щенок! – презрительно выплюнул бакэмоно. – Я – бог!

– Ты – урод! Мерзкое насекомое, паразитирующее на людях. Жалкое, грязное, трусливое насекомое!

Бакэмоно замер, его человеческое тело качнулось вперед-назад, и один из швов на груди расползся наполовину. Хаято скривился от отвращения. Что бы ни сотворил с собой этот когда-то человек, он даже не понимал, как низко пал. Забрав себе все эти жизни, подчинив несчастные души, он не поднялся ближе к небесам, а открыл себе прямую дорожку в преисподнюю.

– Хаято, нет! – испуганно воскликнул Ишинори. – Пожалуйста, не надо! Ты умрешь!

– А вот это мы еще посмотрим.

Бакэмоно занес над Хаято две пары ног, и острые когти, венчающие их, хищно нацелились прямо на него. Но Хаято смотрел не на них, а на грудь человека, уже торжествующего победу. Вся его ненависть сконцентрировалась на этой точке. И Хаято был благодарен Рюноске, что, сам того не зная, тот дал ему так необходимую сейчас силу.

– Ишинори, доверься мне, – успел сказать Хаято. – Ты мне нужен.

Не дожидаясь ответа, он скрестил перед собой руки, и защитный доуман Ишинори возник из воздуха, загораживая от обрушившихся сверху когтей.

Хаято закричал. Вместе с криком из него полилась пылающая огненным цветом ки, и к ней серебряными ручейками устремилась ки, пахнущая мякотью персика. Она ласково обнимала, поддерживала со спины, дарила уверенность. С ней Хаято чувствовал себя непобедимым. Полноценным. Связь, что они когда-то создали в знак нерушимой дружбы, превратилась в живое, бьющееся сердце, и его наполняли уже не злость и не страх, не отчаяние или печаль. Хаято казалось, что, став с Ишинори