Град Петра - Илья Городчиков

Всего в доме жили пятьдесят восемь детей. Троих утром отвели на работы, одна девочка лежала. Я велел начать с неё, затем привести самых маленьких и всех, у кого были жар, сильная боль либо свежая рана. Остальных Агафья Матвеевна должна была разделить по жалобам. Она заметила, что жалуются здесь все, и получила право самой выбирать, кому хуже.

Комнату для осмотра нашли возле кухни. Я потребовал таз, горячую воду, мыло, чистые тряпки и бумагу. На весь дом имелась одна расходная книга, поэтому листы пришлось вырвать из собственной тетради.

Первой принесли шестилетнюю девочку. Она лежала, свернувшись, и не позволяла касаться живота. При осмотре выяснилось, что болел пах: там налился гноем большой нарыв. Лицо у девочки было бледным, температура высокой.

Агафья Матвеевна призналась, что девочка третий день лежала; всё лечение свелось к капустному листу. Я вернул лист кухне и потребовал кипячёную воду, полотно и помощницу: нарыв следовало вскрыть, пока гной не нашёл худшую дорогу сам.

Девочка услышала и заплакала. Я показал ей тонкий нож, потом убрал его за спину и спросил имя.

Девочку звали Дуней. Я честно предупредил, что будет больно, разрешил кричать и ругаться, однако попросил не бить ногами. Дуня сквозь слёзы призналась, что ругаться не умеет. Агафья Матвеевна, по моему мнению, могла научить после операции.

Старшая фыркнула, зато Дуня на мгновение перестала плакать. Нарыв я вскрыл одним движением, выпустил гной, промыл полость и оставил полоску полотна для оттока. Эфир ради такого вмешательства принёс бы больше риска, чем пользы. Девочка всё же пнула меня пяткой, а потом потребовала обещанной воды.

Дальше дети пошли один за другим. Я записывал имена, возраст, жалобы и будущие назначения. Следы заразной чесотки нашлись у десятерых из одной комнаты. Бельё требовалось кипятить, заболевших — расселить. Стены позволяли лишь первое.

Мальчику с распухшей после драки кистью я вправил два пальца и примотал их к соседним. Запрет работать правой рукой впервые заставил его обрадоваться доктору.

Другой подросток неделю держал руку у груди после падения с сарая. Сустав ещё удалось вернуть на место без разреза, хотя крик услышали в коридоре.

После крика очередь стала короче на шесть человек. Остальные решили не рассказывать о падениях. Я попросил передать, что заново ломаю лишь тех, кто врёт о боли. Очередь потеряла ещё двоих, и Агафье Матвеевне пришлось возвращать беглецов за воротники.

Большинству детей требовались еда, тепло, мыло и несколько недель без сырости. Рёбра проступали под кожей, дёсны кровили, за ушами прятались расчёсы. Каждый третий кашлял; в нескольких грудях я слышал хрипы и влажное бульканье.

Федьку уложили возле печи. После тёплой воды он дышал спокойнее, но жар не снизился. Справа внизу дыхание было слабее, под лопаткой слышались влажные хрипы. Я записал его первым в списке для повторного осмотра.

Я велел при ухудшении посылать за мной к Лебедеву, особенно если Федька начнёт синеть, путаться в словах или перестанет пить. Пока ему требовались тепло, вода, покой и постоянный присмотр. Малышам у печи предстояло спать теснее. Агафья Матвеевна хотела возразить, но Федька задремал, прижав к щеке ложку, и спор закончился.

Время я заметил, когда извозчик появился в двери. На его шапке растаял снег, лицо выражало сдержанную ненависть ко всему врачебному сословию.

— Борис Петрович, вы велели остановиться на четверть часа. Третий час пошёл, а от Ивана Ивановича дважды приезжал слуга.

— Скажите ему, что уеду после последнего ребёнка с жаром, кровью или сломанной костью.

Извозчик оглянулся на очередь и напомнил о корме для лошадей и обеде для людей. Я дал денег на овёс и два пирога.

Он ушёл, сообщив двери, что лекарям следует выдавать кареты без колёс. Вернулся с пирогами и вскоре сам держал мальчишке ногу, пока я промывал рассечённое колено.

Последнюю девочку я осмотрел уже после полудня. За ухом у неё была неглубокая рана от щепки. Я вынул кусок дерева, промыл рану и закончил список на сорок третьем имени. Остальные пятнадцать выглядели достаточно здоровыми, чтобы подождать до следующего приезда.

Агафья Матвеевна провела меня по дому. В спальнях кровати стояли вплотную. На некоторых спали по двое; самым маленьким стелили тюфяки на полу. В кладовой оставалось два мешка муки, крупа, сушёный горох и половина бочки капусты. Мяса не было. Рыбу давали, когда купцы жертвовали остатки, молоко — по большим праздникам.

Дом содержался пожертвованиями. Один купец починил крышу, графиня присылала свечи и полотно, настоятель собирал после службы. Иногда неизвестный благотворитель оставлял несколько рублей. Когда деньги задерживались, кашу варили жиже. Старшие терпели молча, младшие — громче.

Она сказала это без жалобы. Так сообщают о погоде, которую невозможно изменить. В одиночку я мог вскрыть нарыв, вправить сустав и составить длинный список. От худобы, тесноты и сырости мой саквояж не помогал.

— Через два дня привезу серную мазь, полотно и лекарства. Федьку проверю раньше, если пришлёте человека.

— Обещать легко, — ответила Агафья Матвеевна. — К нам многие входят с широкой душой. Потом душа сужается, когда купец показывает счёт.

— Тогда считайте, что я ничего не обещал. Просто оставьте список возле расходной книги.

Я отдал ей листы. Внизу приписал адрес Лебедева и имя Марьи, которая сумела бы найти меня даже в Тайной канцелярии. Агафья Матвеевна прочла первую страницу, провела пальцем по именам и впервые перестала смотреть на меня как на возможного мошенника.

Она удивилась, что я записал каждого осмотренного. Я указал на оставшихся и сообщил, что теперь придётся