Град Петра - Илья Городчиков

Гендриков постучал запиской по ладони.

— Вы понимаете, что пятьсот рублей для такого дома — огромное пожертвование?

— Для меня тоже. Разница в том, что мне удастся заработать себе на хлеб с маслом и без этого, а вот у этого приюта почти нет финансирования.

— Хотите, чтобы деньги передали от вашего имени?

— Лучше от имени Варвары Ивановны. Пусть при дворе помнят её помощь детям вместо пожара. Это хорошо сработает на её имя.

Шувалов тихо рассмеялся.

— Вы спасли мою честь во второй раз и снова распорядились ею без спроса.

Гендриков спросил, кто помешает растащить пожертвование. Я предложил его приказчику проверить расходную книгу и оплатить припасы напрямую. Шувалов приписал к адресу распоряжение своему управляющему: муку, крупу, мясо, дрова, мыло и полотно доставят сразу, часть денег оставят на врача и лекарства.

— Этого достаточно? — спросил он.

— На первое время. Потом снова стану приставать к людям с широкой душой.

Гендриков убрал записку во внутренний карман. Недоверие осталось, но теперь относилось скорее к моему здравому смыслу.

— Я привык платить долги, Борис Петрович. Считайте, что этот остался за мной.

— Лучше считайте его уплаченным. Иначе однажды я могу воспользоваться вашей привычкой.

— После сегодняшнего отказа даже интересно, чего вы попросите.

Мне тоже было интересно. Близость к семье фрейлины и Шувалову стоила дороже пятисот рублей, особенно в год, когда двор готовился сменить хозяина. Однако превращать лечение Варвары в торговлю я не хотел. Просьбы пригодятся позже, когда будут касаться страны, а не моего кошелька.

Я простился с Гендриковыми, оставил домашнему врачу порядок наблюдения и забрал у Шувалова чистый камзол. Комнату в его доме сохранили за мной, но ночевать там сегодня я не собирался. Варвара могла обойтись без моего взгляда несколько часов, Лебедев — вряд ли.

К его дому мы добрались в сумерках. Извозчик остановил карету и заметил, что впервые за четыре дня привёз меня туда, куда было приказано с утра. Я дал ему лишний гривенник за детей и пирог.

Дверь открыл сам Лебедев. Он оглядел карету, мой новый камзол и пустые руки.

— Живой. А Марья уже решила, что вас оставили при дворе навечно.

— За что меня так ненавидит Марья?

— Она приготовила ужин, и он третий раз остывает. Входите. Мне нужно рассказать вам, какую славу вы устроили на мою голову.

Марья поставила передо мной щи, хлеб и потребовала съесть всё до последней ложки. Лебедев сел напротив и довольно потёр ладони.

— О фрейлине уже знает половина Петербурга.

— Половина была в доме Шувалова. Это не новость.

— Вторая половина знает от первой. У сегодняшнего пациента племянник служит поварёнком в богатом доме. Говорят, вы вырастили фрейлине новую кожу из рыбы.

— Через неделю скажут, что хвост тоже вырос.

— Важно другое: поварёнка сегодня расспрашивали люди из покоев государыни.

Ложка остановилась у моего рта.

— Кто именно расспрашивал?

— Имени он не знает. Велели повторить, как загорелось платье, кто сбил огонь и почему девушка не кричала во время ножа.

— До Елизаветы Петровны?

— До её покоев — совершенно точно. А там слухи движутся быстрее слуг. Вы спасли фрейлину, не испортили ей лицо и применили средство, которое уже обсуждает канцелярия. Государыне о вас либо доложили, либо доложат завтра.

Лебедев ожидал радости. Я видел лишь ещё одну дверь, которая открывалась слишком близко к престолу и Тайной канцелярии одновременно.

— Вы хмуритесь, — заметил он. — Другой лекарь отдал бы год дохода за такую известность.

— Сегодня я как раз отказался от годового дохода.

— От чего отказались?

Я рассказал о пятистах рублях и доме призрения. Лебедев дослушал, поставил кружку и попросил повторить сумму. После повтора он долго смотрел на меня.

— Вы отдали пятьсот рублей чужим детям.

— Я их не успел получить. Отказаться от чужих денег проще.

— На пятьсот рублей можно купить дом.

— В доме уже живут пятьдесят восемь детей. Осталось купить им еду.

— Борис Петрович, когда я подобрал вас на дороге, вы казались опасным человеком. Теперь понимаю: вы просто разорительны.

— Деньги были Гендрикова и Шувалова. Разорятся они нескоро.

Лебедев покачал головой, но спорить перестал. Вместо этого спросил о детях, записал имя Федьки и пообещал утром послать Марью с лекарствами. За жалобами на моё безумие скрывалось привычное решение помочь.

Я доел щи и только тогда заметил календарь возле окна. Марья каждый день зачёркивала прошедшее число. До конца февраля оставалось совсем немного.

Я провёл в Петербурге несколько недель. За это время усыпил человека эфиром, привлёк внимание канцелярии, Шувалова и, возможно, самой императрицы. Всё это казалось движением, пока я не посчитал оставшиеся месяцы.

Елизавета Петровна умрёт в конце декабря по здешнему календарю. Пётр