"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

– Нервная стимуляция, – объяснил Урбейн, дотронувшись до своей шеи у затылка. – Применяется прямо к спинному мозгу. Неприятно, да? Я сам настраивал. Изучил все возможные ощущения, испытываемые человеческим мозгом… поверьте, может быть еще хуже.

Он повернулся, как будто собираясь уходить, но остановился и пнул батончик прямо к моим ногам:

– Поешьте, лорд Марло. Силы вам еще понадобятся.

Доктор Северин последовала за ним, сопровождая клацаньем каблуков шорох его мандарийских туфель. Последним, что я услышал, прежде чем закрылась дверь, были ее слова:

– Свет оставим.

Глава 27. «Белая рука»

Я засекал время по приемам пищи, начиная с того случая, когда Урбейн и Северин оставили меня у кромки пруда. В пакете оказался скромный протеиновый батончик с густым химическим привкусом, по текстуре напоминавший нечто среднее между песком и наждачкой. Одним я не наелся, хотя содержание питательных веществ в батончике было рассчитано так, чтобы для полноценной жизнедеятельности в сутки хватало двух таких. Принеся целый ящик, Урбейн сыграл со мной злую шутку. Полный контроль над рационами не только мешал мне следить за ходом времени, что позволяли делать визиты тюремщика, но и возлагал на меня всю ответственность в случае преждевременного истощения продовольственного запаса.

Но я отказался играть в эти игры и строго соблюдал план: два батончика в сутки – или приблизительно в сутки. С каждым приемом пищи я делал острым камешком засечку на стене, а с окончанием дня зачеркивал ее так, что получалась буква «Х». Оберточную фольгу аккуратно укладывал обратно в ящик, туда же сложил коррекционный пластырь, после того как мои криоожоги затянулись, оставив свежие белые шрамы.

Пользуясь одинокой светосферой, которая почти наверняка также была и камерой, фиксировавшей для МИНОСа и Сириани все мои перемещения по тюрьме, я исследовал свою темницу. Темница была самой большой, где мне приходилось сидеть, не считая поместья Маддало, но определенно и самой гадкой. Даже в клетке под Народным дворцом в Ведатхараде имелась канализация. Здесь, в подземном мраке Дхаран-Туна, единственным источником воды был горький пруд, наполнявшийся сквозь трещины в потолке. Повсюду росли сталактиты, похожие на пальцы сьельсинов. Компанию мне составляли только удивительные инопланетные рыбы, безглазые и слепые. Единственными звуками, что я слышал, был их плеск и мерное «кап-кап-кап». Я осмотрел все уголки, все щели, даже нырнул в ледяную глубь пруда в поисках пути к побегу.

Такого пути не было. Даже если я мог бежать из этой пещеры… куда мне деваться? Я был один в нескольких милях под поверхностью незнакомой планеты, на мне не было даже нормальной одежды, а шею сжимал ошейник Урбейна. Я подумывал о том, чтобы задушить стражу, с помощью зубов нахуте распилить ошейник и скрыться в глубинах этого темного мира, как прежде в тоннелях под Ведатхарадом… но это было возможно лишь в мечтах.

Стражники ко мне даже не заглядывали.

На стене все дальше и дальше тянулась вереница крестиков. Двадцать. Тридцать. Никто не приходил.

Я разговаривал сам с собой. Рассказывал себе сказки, вспоминал легенды о Симеоне Красном, Касии Сулье и Сиде Артуре. Декламировал отрывки из «Истории Александра Великого», «К самому себе» Марка Аврелия и «Книги разума». Пел песни, которым меня еще в Колоссо научили Паллино с Хлыстом и те, что за долгие годы слышал от Валки. Одним словом, коротал время и боролся с тишиной как мог.

Но тишина все равно одолевала, и со временем я перестал бродить по темнице, словно тигр по клетке, и ограничился тем, что тихо бормотал себе под нос. Я все меньше и меньше спал, и пусть мои раны затянулись, меня одолела какая-то непонятная слабость, усиленная грустью оттого, что мои друзья были мертвы или пленены. Но во мне еще теплился последний, пугающий лучик надежды, который не позволял все время грустить.

Я не готов был это принять. Не готов был выбрать.

Дверь открылась, и ее скрип вытащил меня из унылого пространства между сном и явью.

– Uimmaa o-tajun! – прохрипел сьельсин.

Я медленно пошевелился, не в силах сразу подняться от недосыпания. В пещеру вошли пятеро воинов Пророка в блестящих черных доспехах с эмблемой «Белой руки» на груди.

– Ijanammaa o-tajun junne wo!

«Держите его, чтобы не дергался!»

Один, в темно-синей накидке поверх доспехов, символизировавшей офицерское звание, стоял в стороне, пока остальные держали меня и надевали наручники. Я не сопротивлялся, и солдаты грубо подняли меня, расцарапав кожу когтями.

Спустя долгие дни и недели молчания язык не слушался.

– Куда вы меня ведете? – спросил я.

Они непонимающе моргнули, один дал мне подзатыльник. Я повторил вопрос на сьельсинском.

Офицер осклабился прозрачными зубами, но не ответил.

– А Великий точно запретил нам позабавиться? – спросил один из воинов, наклонив рогатую голову.

– Suja wo! – рявкнул офицер, оттолкнув от меня подчиненного. – Это для князя! Приказ есть приказ! Было сказано «целым и невредимым», а ты забавляться хочешь?! – Сьельсин растопырил ноздри. – Не видишь, оно же вообще другого рода. Подохнет, как и твой отпрыск. А мы потом на стол к Великому попадем. Ясно тебе, Гурана? – Он снова пихнул солдата.

– У меня уже сил нет вынашивать! – ответило Гурана.

– Так засунь его куда-нибудь еще, – огрызнулся командир. – Это для князя!

Даже спустя почти три столетия я не полностью овладел языком ксенобитов. Безусловно, меня можно было считать едва ли не главным экспертом в Империи, но нам по-прежнему были неизвестны многие аспекты сьельсинской культуры. У сьельсинов не было городов и библиотек, информация передавалась из поколения в поколении почти исключительно устно, благодаря хранителям-баэтанам вроде Танарана, и смысл этого обмена репликами был мне до конца не ясен.

Однако я догадывался, о каких забавах говорило Гурана. Несмотря на голод и сонливость, я понял, что мои враги только что открылись для меня с новой ужасной стороны. Сьельсины были гермафродитами, однополыми существами, но при этом имели две роли, активную и пассивную, – акаранта и иэтумна. В начале войны считалось, что сьельсины размножаются подобно нам, осеменяя друг друга, но все оказалось сложнее. Они размножались при помощи партеногенеза, и любой из них мог самостоятельно зачать себе ребенка, который являлся его генетическим дубликатом. Вместо того чтобы осеменять партнеров, сьельсины подселяли к ним уже готовых эмбрионов, после чего зародыш приобретал некоторые генетические черты носителя. Таким образом ребенок, изначально бывший точной копией одного родителя, получал черты другого. Наши маги называли этот процесс «чародейством». Более того, если второй родитель не желал вынашивать плод, то мог