Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

щекой в холодный панцирь — в черный, не парадный. Понимала: на них смотрят, так нельзя, она принесла обет, да и вообще, Владык вот так не хватают, Владыки тогда гневаются.

Он не разгневался, только по-старому стиснул зубы («Я удержу!» — эхом ударило из взгляда). Подземный мир углубил раны: усугубил вечную сутулость, состарил его, дал судейскую непоколебимость, притаившуюся у губ…

Хотелось зареветь. По-детски, прямо ему в панцирь. И нажаловаться на остальных. Сказать, что они ей даже золотой трон поставили. Сказать, что она перепробовала тридцать видов дров. А очаги на Олимпе не хотят разгораться — пыхают как-то надменно и фальшиво. Может, даже спросить: «Конечно, у тебя там битва, но почему ты раньше не приходил?!»

Она смолчала, только радовалась своему пробуждению. Смотрела на хмурое лицо брата — как в старые времена. Слушала сплетни про Эпиметея, его жену Пандору и сосуд, в котором были болезни. Согревалась вином.

В огне были приятные, шафранные оттенки. В тот день, и еще потом, когда брат женился на Весне. Гестия хлопотала над приготовлениями свадьбы, носилась с распоряжениями, забывала надевать сандалии, помогала Афине шить наряд для юной Коры — а на свадьбе старалась пошептать невесте: «Ты не бойся, он на самом деле очень хороший… понимаешь? Он просто замерз. Но ты ведь дочка Деметры, ты ведь сможешь, ты справишься…»

Потом огонь начал тяжелеть. Как наливающийся колос, который гнется к земле и ждет серпа, но серпа нет. Гестия теряла дни и забывала себя, и просыпалась, только когда на Олимп наведывалась Кора, сперва грустная и неразговорчивая, потом — звенящая песнями.

Тогда огонь очага на Олимпе трепетал — и выравнивался, опять наливался медом — чтобы медленно ржаветь, когда Кора уходила с Олимпа к матери.

Годы оковывались золотом, как равнодушием. Дом таял, превращаясь во дворец.

У Владык не бывает домов.

— Пойдем к смертным? — предложила как-то раз братова жена. — Что?! Ты там разве не была? Можно превратиться в нищенок и просить подаяния. Или в бродячих певцов, это так забавно! Или можно просто танцевать на деревенском празднике.

Той ночью они сидели у очага старенькой вдовы. Гостеприимная вдова покормила, чем могла (Кора невозмутимо жевала черствую лепешку, а Гестии пересоленный козий сыр казался с чего-то слаще амброзии). Потом присела, охая, перед очагом. Начала греть скрюченные пальцы, подкармливая послушное пламя хворостом.

— Люблю в огонь-то смотреть, — сказала скрипуче и раздумчиво. — Тепло. Дом. Придешь — одно и радует. Детей нет, внуков нет, только — огонечек, вот. Великой богини Гестии это огонь. Вы-то, девоньки, любите?

Когда они вышли в росистое утро, хозяйка спала тяжелым сном. И Персефона зябко поежилась, обернувшись к кому-то, кого Гестия сперва не заметила в туманной дымке.

— Ты за ней?

— Мойры, царица — отозвался холодный, режущий голос. — Ее нить прервана.

— Делай свое дело, — процедила Кора с властительными интонациями, оттащила Гестию подальше от дома, и там уже стала собой и прошипела: «О, Хаос, как же я ненавижу этого падальщика! Его братца чуть терплю, но сам он… На кой-ему меч, когда он может убивать выражением лица?!»

Потом взглянула на Гестию — задыхающуюся от понимания, словно озаренную, и встревожилась:

— Ты тяжело дышишь. Это Танат? Я сама долго привыкала. И здесь ничего не сделаешь — он неумолим, да и Мойры…

Гестия покачала головой. Улыбнулась. Взглянула в лицо братовой жене, смаргивая мелкие, радостные слезки.

— Мне нужно к Эпиметею, — сказала тихо и весело.

Персефона приоткрыла рот.

— К брату…

— К брату Прометея. Того Прометея, который украл искру божественного огня.

Чтобы подарить ее смертным. Тем самым, у которых так ярко горят очаги.

Решение упало внезапно — зрелым яблочком в ладонь. Покаталось в ладони, спелое, краснобокое.

— Уходи, олимпийка! — яростно выпалил Эпиметей. Титан обрюзг, полинял и повытерся, как неумело вытканный ковер. Красавица Пандора, капризно изогнув стан, нашептала что-то мужу: — Мне… нам уже хватило даров от вашего племени!

— Но я не предлагаю даров, — улыбнулась Гестия. — Я прошу дар у тебя. Мне нужна надежда.

— Надежда не для богов, — сухо отрезал титан, — не для победителей. Они наелись своей властью, что еще?! Теперь там, вовне, по земле ходят болезни — как доказательство их могущества…

Прекрасная Пандора нагло усмехнулась в лицо Гестии.

— Брат! Брат дал им искру, а из-за Олимпа… и из-за меня… всё, что он сделал для смертных, пойдет прахом!

— Нет, — просто сказала Гестия, — если в их очагах будет гореть надежда.

Надежда тихонько скреблась на дне глиняного сосуда, и Гестия несла ее очень осторожно. Укачивала — чтобы надежда отдыхала, им еще многое нужно будет сделать вместе…

Потом еще был визит к Дионису. Смешному и настойчивому, который почему-то очень хотел усесться на дохлое золото.

— Мальчик, ты хочешь трон? — удивилась Гестия — и успокоилась, услышав от синеглазого, кудрявого безумия:

— Я хочу места на Олимпе. А сидеть там все время… ик! Ну, не настолько же я безумец!

— …Радуйтесь, я ухожу!

Какие у них были глаза! Гестия смеялась. Погладила Ареса по головке, чтобы увидеть, как он дернется. Все время сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху: внутри пробудилось что-то по-детски шкодливое, и во время прощания она легкомысленно порхала от трона к трону, смотрела в лицо каждому, улыбалась — каждому…

Тяжесть пришла потом. Она подарила на прощание Персефоне свои бусы из кораллов, янтаря и осколков алых камней. Обняла рыдающую Геру еще раз — дополнительный. Потом пошла в ту комнату, где был приготовлен очаг (встречаться с Дионисом не хотелось). Погладила сосуд в углу (теперь уже скоро…)

Стала ждать.

Он не мог не прийти — всегда появлялся в такие минуты. Гермес должен был ему сообщить.

И она знала, что он не поймет ее радости, не разделит счастья — но нужно было попробовать, хотя бы прощальным даром.

Он изменился меньше других. Может, просто не мог измениться больше. Черной тенью стоял у очага — слушал, как она рассказывает, что никого здесь не может согреть, как кается в том, что испугалась и не помогла…

Не радовался. Молчал. Казалось: сейчас протянет руку, кинется останавливать — и Гестия шагнула в угол, поднимая на руки сосуд Пандоры.

— Я заберу ее с собой, Аид, — и она будет вместе со мной в пламени каждого очага. Чтобы тот, кто возвращается домой пусть даже после бедствий