Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

суетятся два этих… Кронида, да? В общем, сыновья какого-то там местного царя. Царь что-то там отрубил Урану — а что — совсем не важно! А потом взбилась пена, а из пены и океанских волн поднялась она.

Руки в каменном зале немножко покрылись мурашками и начали терять нежно-перламутровый оттенок. Зевс подошел — с горящими глазами. Набросил на нее плащ, многообещающе коснувшись щеки.

«Победа», — тихонько пропело внутри…

За первым братом, чуть ли не отталкивая его, спешил второй: накинул на нее леопардовую шкуру. Выпятил грудь (сопровождавшие на Олимп Киприду нимфы восхищенно ахнули), заговорил, что вот, ничего, отогреем! И пир устроим в честь прекрасной, и танцы…

«Победа», — гудело внутри, пока она улыбалась второму — Посейдону. Светлый взгляд обежал пускающих на нее слюни кентавров, каких-то мелких божков… Победа-победа-победа…

Третий брат. Взгляд налетел на него с размаху, кубарем полетел дальше, словно путник, запнувшийся о порог.

«Наверное, я совсем синяя, — подумалось в ужасе. — Нет, волосы растрепались. Нет, еще хуже: у меня что-то к губам пристало!!!»

С чего иначе третьему Крониду смотреть на нее, как на ядовитую змею?!

— Бррр, — повторила она жалобно. Вдруг проникнется — прикажет подбросить огня в очаг, плащ свой пожертвует (хотя чего там зариться на обтрепанный хламис!).

Третий зевнул из угла, куда шагнул сразу же, как оказался в зале.

— Ты ее пугаешь, Аид! — прошил неловкую тишину возмущенный голос младшего — Зевса.

Афродита с уважением пронаблюдала, как поднимается черная бровь.

— И?

Грубиян, — подумалось обиженно. Пусть подавится своим хламисом — от него, похоже, и тряпки не допросишься. Все равно — победительница. Зевс повержен — чуть дышит. Посейдон пленен — взгляда не отводит…

Остальные готовы ей сандалии целовать.

А этот еще сокрушаться будет. Может, даже начнет обожать исподтишка. Грубить, не замечать, бросать огненные взгляды…

Ну уж, этот хламис она ему еще припомнит. Уж он-то будет ее просить на коленях и никак иначе. В противном случае ему придется ее похитить.

А пока нечего смотреть на эту ходячую оскомину.

Годы на Олимпе оказывались легкими и бестревожными. Война шла — где-то и чья-то там. Мужчины воевали прилежно, но это было неинтересно. У Любви была своя война.

Даже жаль, что не было соперниц. Гестия не очень-то и красива, а Деметра… ну, эта вообще корова со своими цветочками и вздохами по Зевсу. Фемида-правдолюбка, потом вот Ата…

Разить было легко. Удар — покоренный взгляд. Мимолетная улыбка — затрепетавшее сердце в ответ. Танец — ворохи цветов от новых почитателей. Симпатичные смертные, смазливые божки, бесконечный шепот сердца, сладкая мука: тебя должны любить все. Все-все-все…

— Нет, ну какой же он бесчувственный, — вздохнула Ата-Обман. Всплеснула руками, щуря хитрые изумрудные глаза. — Подумать… все вокруг! Глаз не сводят! Душенька-красавица!

А этот по подземному миру шастает. Один в один — мой братик. Я рассказывала тебе о своем братике, милочка?

— Только не надо рассказывать о нем на ночь, дорогуша, — легкая улыбка скрывает капризное подергивание губ. — О твоем братике наслушаешься… И говорят, что Аид не ценитель… женской красоты.

В конюшне грохнуло. По воздуху промчалось что-то белое, заливающееся дурным смехом. Голос, полный холодной ярости, прогремел вслед: «Если ты, легкокрылая тварь, еще раз…»

Дальше последовал оборот, от которого заикали даже кони.

Явившийся из конюшни Аид удостоил Ату мимолетным взглядом. Афродите попало еще меньше: тень взгляда, легкий отзвук, эхо…

— Ходят слухи, — мечтательно протянула Ата, вглядываясь в спину уходящего, — говорят, он ездит в одну бухточку. К одной нереиде. Влюблен — аж глубже ушей!

— Она влюблена, — сквозь зубы поправила Афродита.

Любовь знает все, и иногда от этого знания устаешь.

— Пояс, — промурлыкала Ата. — Ставлю свой пояс ковки Циклопов. Как раз подойдет тебе: им можно одурманить и приворожить любого. Ставлю свой пояс на то, что ты не заставишь его полюбить себя.

Наконец-то, подумалось весело. Пояс — это хорошо. Вызов — это еще лучше. Любовь любит вызовы. Даже такие простые.

Он — воин. Что нужно воину? Тихий очаг, вкусная еда, покой… что еще он мог найти в той нереидке?

И вообще, Любовь знает, что путь к сердцу мужчины…

Когда он в следующий раз появился на Олимпе — через три года и после битвы — она торжественно преподнесла ему похлебку своего приготовления.

После первой ложки он наконец посмотрел на нее. Долго смотрел. Не меняясь в лице — лицо у него вообще было невыразительным — зато вот во взгляде мелькало что-то такое…

«Побе…?» — робко шепнуло сердце.

— Так, — выговорил он и отставил миску. — Тартар не так уж страшен.

И прополоскал рот амброзией. Скотина.

Нет, Зевс и Посейдон, конечно, тоже гневались на невоспитанного брата…

Плевались, но гневались.

Афродита улыбалась.

Первое поражение предвещает победу в самом конце.

В новый бой она бросилась нескоро: противнику нужно дать возможность расслабиться. Погулять на свободе, понастроить крепостей, обзавестись знакомствами в подземном мире…

Не подозревая, что на обратном пути из этого самого мира его ждет ловушка.

Бешено несущаяся по воздуху упряжка. Кони храпят, бьют копытами, золотоволосая богиня беспомощно размахивает руками в колеснице… Да, обязательно порван хитон. На плечике. И — сбившееся дыхание, чуть растрепавшиеся волосы, бездонная синь глаз: «Аид, ах, ты спас меня! Какой награды ты хочешь?» Или нет, даже лучше: «Ох, мне так страшно! Может быть, ты меня лучше подвезешь? На своей колеснице?» — а уже потом: «Я совсем не могу идти… ах, как я разбита!»

Или нет, лучше наверняка — всё сразу.

…кони ярились и ржали, и не собирались останавливаться, и у Афродиты начало понемногу замирать сердце. Когда конец этой бешеной скачке?! Возница черной бронзовой колесницы молчал, только выравнивал ход, потом, выпрямившись, шагнул с одной колесницы на другую, перехватил вожжи — и кипенно-белые кони повалились на колени, хрипя от испуга.

Черные разразились издевательским ржанием — они остановились сами.

— Да, дальше не пойдут, — лениво бросил он. — Запрягали идиоты. Со мной?

Покривился, потом пожал плечами. Мол, да, еду мимо Крита. Хочешь — лезь в колесницу. Только не ори над ухом.

— А-а-а-а-а-а-а!!!

Она перестала слышать собственный вопль на полдороги. Колесничий?! Безумец! А эти его чудовища — где таких добыл в упряжку? В мире подземном?!

Казалось, она сейчас взобьется в пену, из которой вышла.

На Крите она через силу сумела прошептать о награде. Проклятый Кронид посмотрел на ее прозрачно-зеленоватое лицо, хмыкнул: