"Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 - Харальд Хорф

Соколовский так же склонился над столом и внимательно прислушался ко мне.

— Про растянутый фланг второй танковой армии тебе, наверное, всё понятно, -сказал я ему, — вся танковая армия Гудериана растянулась по фронту. На юго- восток от Тулы примерно на сто тридцать, а с востока на запад примерно на сто пятьдесят километров. В общей сложности Гудериан растянул свои войска по фронту в триста пятьдесят километров. Потери в его дивизиях, согласно показаниям пленных и в живой силе, и в технике очень значительны. Соответственно их боеспособность существенно снижена. Кстати, боеспособных танков у него осталось совсем мало. Как и штурмовых орудий. В этом отношении котёл под Каширой дав нам пленных, в том числе и офицеров, позволил нам получить просто бесценную информацию об истинном положении немецких войск.

Я вдруг вспомнил полковника (говоря по-немецки оберста) когда его привезли в штаб фронта. Поскольку пленных такого уровня захватывать ещё не удавалось то на него выбежал смотреть практически весь штаб. Вышел и я. Надо же было посмотреть на легендарного гудериановского офицера. Человека, который долгое время шёл в авангарде второй танковой группы, а затем и армии.

Эбербах недолго лежал на носилках на полу в коридоре. По моему приказу ещё у Белова военные врачи оказали ему срочную помощь. Кстати, его осматривал лично начальник медицинской службы корпуса. Я потом лично позвонил ему и спросил про состояние знатного пленника.

— Эбербах ранен достаточно легко, хотя и весьма болезненно налицо, правда, значительная потеря крови.

Повторно его уже осмотрел главный хирург фронта и подтвердил этот диагноз.

На Эбербаха смотрели как на чудо. Командиры бегали вдоль и поперёк коридора, возле стены которого стояли носилки с раненым и перевязанным Оберстом

Герр оберст, наверное, чувствовал себя жирафом, выставленным в зоопарке. Лицо его и без того бледное, стало ещё бледным, а желваки на скулах вздулись. Увидев это, я немедленно распорядился прекратить представление и перенести носилки с раненым в мой кабинет, вызвав одновременно главного хирурга фронта.

Там в кабинете состоялась у нас с Эбербахом приватная (через переводчика) беседа.

Он был сильно подавлен, как и фактом своего пленения, как и тем, что мы с умели быстро и ум ело окружить его группу. А взяв в кольцо практически молниеносно разгромили. Он рассказал мне о тяжёлом положении у немецких войск с зимним обмундированием (что я знал и без него) и вообще о плохом состоянии со снабжением (известно мне было так же не хуже его самого), в довершении добавил совершенно мрачным тоном:

— Дело состоит не в том, что вы меня взяли в плен. Таких как я, офицеров в Вермахте найдётся ещё очень и очень немало. Дело заключается в том, что вы сделали это очень умело. А смотрю на ваши действия и поражаюсь им, господин генерал — полковник. Они не по-русски очень расчётливы и очень умелы. Вы часом не немец?

— Не имел чести, — ответил ему я. Русский. (Кстати в обеих ипостасях).

— Может быть учились в Германии?

В первой своей ипостаси я был три месяца на стажировке в Бундесвере, в начале нулевых годов, но естественно сейчас умолчал об этом.

— Нет, только в России. Хотя труды Клаузевица, Мольтке и Шлиффена, естественно, читал. И изучал.

— Странно. Вы и ваши подчинённые уже какое время действуете совершенно по — немецки!

— Всё везение, везение, но, когда -нибудь и умение!

— Что?

— Главным образом я хотел сказать, что вы очень хорошие учителя. А мы в свою очередь ученики. Понятливые.

— Да. Получается, что так. Вы знаете, господин генерал — полковник, меня не очень беспокоит моя личная судьба. Я знаю, что она будет нелёгкой. Пленные моего уровня вам ещё не попадались. Верно?

— Положим, что так.

— Естественно. И я понимаю, что потрошить меня будут очень и очень серьёзно. На этой, как её, а вспомнил! Лубянке! И я морально готов к этому. Всего другого я не боюсь. В конце концов вы же солдаты!

— Тогда чего вы больше всего опасаетесь?

— Того, что может произойти с Вермахтом, а потом и с самой Германией, когда вы окончательно завершите курс своего обучения! А вы очень и очень продвинулись по нему! Для меня уже нет никаких сомнений в том, что наше наступление на Москву потерпело крах. Но этого мало. Теперь последует ваше контрнаступление. А то, что нам удастся отбить его вот в этом я далеко не уверен.

— Вы бы не мучили себя сейчас дурными предчувствиями, если бы не произошло то, что случилось 22 июня. Вам предлагали дружбу, а что мы получили взамен? Камень вместо хлеба?

— О русский командующий так хорошо знает Библию!

— С детства запомнил.

— С детства…Вы знаете, господин генерал — полковник, иногда мне кажется, что лучше бы детство не кончалось. Моё по крайней мере.

— Нельзя всё время быть ребёнком, герр оберст, когда-то пора начинать отвечать за свои поступки!

— Согласен с вами. А насчёт 22 июня… Знаете ли в этот день я почувствовал, что Германия и все мы шагнули в пропасть. И этот шаг нас заставили сделать.

— Но вы не противились этому!

— А как? Как мы могли противиться этому? Я военный. Вермахт состоит из солдат. Мы обязаны выполнять приказы. А Гитлер как — ни как Верховный Главнокомандующий. Он приказал, и мы подчинились!

— Но приказы тоже можно исполнять по-разному. Вы же выполняли свой с большим энтузиазмом. Как, впрочем, и миллионы других ваших соотечественников. Вы никак не протестовали против этого, как и иных приказов Гитлера! Вот в чём дело! Иначе вы не дошли бы до Москвы, господин оберст!

— Да вы правы! Исполняли на «отлично». Не протестовали. Согласен с вами совершенно. Исполняли так как учили. А учили исполнять как можно лучше.

— Вот видите!

— Бедная Германия, — прошептал Эбербах и закрыл глаза, — бедная Германия, — повторил он, — ты попала в руки законченного авантюриста и мерзавца. Ради своих химер, их достижения он погубит миллионы немцев!

— И миллионы русских, что, согласитесь, очень и очень немаловажно лично для меня и моих товарищей.

— Да увы. Увы вы совершенно правы. Миллионы русских и немцев напрасно погибнут в этой бессмысленной и страшной войне!

— Не такой уж бессмысленной, если удастся остановить Гитлера. Сорвать реализацию этих,