Немыслимое - Роман Смирнов

— Наступление по плану, — сказал Громов. — В шесть тридцать. Разведпоисками подтверждаем.

Дивизия тронулась с места в шесть часов десять минут, после двадцатиминутной артподготовки, которая, как и всё остальное в это утро, прошла в условиях, не предусмотренных ни одним учебником: огонь вёлся по площади, по местам предполагаемого скопления противника, без коррекции, потому что корректировать было нечего, потому что противника на этих местах не было, и снаряды, заранее распределённые по списку целей в течение последних полутора недель, упали на пустые блиндажи, пустые траншеи, пустые огневые позиции. Артподготовка получилась беспредметной — выстрелы по пустоте, которые были слышны на двадцать километров вокруг и которые, по существу, разбивали то, что и так было разбито: брошенные пулемётные гнёзда, заранее эвакуированные склады, сожжённые накануне ночью землянки. Из ста сорока двух снарядов, израсходованных в эту артподготовку, по статистике инспектора артиллерии фронта, которую составят через две недели и которую Громов прочитает в начале января, прямого попадания в живую цель не было ни одного, и ни одного пленного, ни одного убитого, ни одного раненого с немецкой стороны эта артподготовка не дала.

Первый батальон, которым командовал лейтенант Седых, двадцати шести лет, родом из Иркутска, бывший пулемётчик, ставший командиром батальона за два месяца на Волоколамском, потому что прежний комбат был убит в начале ноября, а заместитель ранен в середине, — первый батальон Седых вышел к немецкому переднему краю в шесть тридцать восемь, на лыжах, в маскхалатах, развёрнутый цепью, без криков «ура», потому что Седых ввёл в батальоне правило: «ура» кричать только после того, как противник стреляет; до того — молчать. Молчать пришлось всё утро. Цепь батальона перевалила через немецкую проволоку, которую сапёры прорезали в ту же ночь, вышла к траншее, и в траншее не нашла никого. Седых, прыгнув в траншею первым, потому что командир батальона на сибирской дивизии в декабре сорок первого года прыгал в траншею первым, или его перестали уважать, — Седых прыгнул в траншею, оглянулся, прошёл по ней десять шагов, заглянул в первый блиндаж и увидел то, что описал в донесении сержант Корнеев: тёплую печку, бутылку шнапса на столе, шинели на крюках. На одной из шинелей висел приказ по немецкому батальону, не отвалившийся при поспешном уходе и оставшийся как несрезанная бирка, и Седых, который немецкого языка не знал, велел сорвать приказ и доставить в штаб дивизии для перевода.

Перевод в штабе занял двадцать минут. Переводчиком был старший лейтенант Вайнштейн, тридцати одного года, ленинградец, до войны учитель немецкого в средней школе, ушедший в армию по мобилизации в июле и прибывший в дивизию в сентябре. Он прочитал приказ, посмотрел на Громова, посмотрел снова на приказ, и сказал то, что в эту минуту было нужнее любого тактического донесения.

— Товарищ полковник. Это не приказ их батальона. Это приказ штаба дивизии. Пятидесятой пехотной. Подписан вчера в восемнадцать ноль-ноль. «Согласно директиве командования группы армий „Центр“ от семнадцатого декабря, оставить занимаемые позиции в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое, отойти на рубеж Лотошино — Микулино, привести себя в порядок, ожидать дальнейших распоряжений.» Подпись: генерал-майор фон Турнау.

Лотошино — Микулино. Сорок километров на запад. Громов посмотрел на карту, разложенную на ящике из-под мин, который служил ему в это утро столом, провёл ногтем линию от его сегодняшних позиций до названных пунктов, и подумал, что эти сорок километров их сибирская дивизия пройдёт за два дня, если морозы продержатся, а морозы должны были продержаться, потому что сводка погоды обещала минус восемнадцать в среднем по Волоколамскому направлению до конца декабря. За два дня они дойдут до Лотошина. И в Лотошине, по всей видимости, опять никого не застанут, потому что Бек, или Гальдер, или кто там командовал теперь группой армий «Центр», явно вёл отвод не до Лотошина, а дальше. Куда — было пока неясно.

— Сапёров вперёд, — сказал Громов. — Дорога Волоколамск — Лотошино. Проверить на пятнадцать километров. Колонну пускать за сапёрами, дистанция — пятьсот метров, с интервалом машин по тридцать. Темп не снижать.

Темп. Слово, в котором на наступлении содержалось всё. Кто быстрее — тот выигрывает. Если преследующий быстрее отступающего — он догоняет его, режет с фланга, разрезает на части, окружает, бьёт. Если медленнее — отступающий уходит, закрепляется, отрывает фронт, и через неделю нужно опять штурмовать новую линию обороны, и опять класть людей в незамёрзший торф, и опять терять тысячу за то, что вчера досталось бы за двести, если бы успели.

Сибирская дивизия Громова была быстрой. Двенадцать тысяч человек на лыжах, в валенках, в полушубках, выросших в Забайкалье, в Хакасии, в Алтае, в Прибайкалье, для которых тридцать километров в день по целине были не подвигом, а тем, что в детстве было школой к школе, охотой за зайцем, дорогой к колодцу, обычным делом зимы. Немцы отступали по шоссе, потому что для летних сапог и для машин, потерявших сорок процентов горючего и шестьдесят процентов гужа, иной дороги, кроме шоссе, не было. Сибиряки шли по полю, по лесу, по целине, и целина не была для них препятствием.

К полудню девятнадцатого первый батальон Седых вышел к деревне Городня, в двенадцати километрах западнее исходных позиций. Городня была пуста — не пуста в смысле отсутствия жителей, потому что жители сидели в подвалах и постепенно выходили, осторожно, медленно, не до конца веря, что немцы ушли, — а пуста в смысле отсутствия немцев. На околице деревни стоял брошенный грузовик «Опель-блиц» без правого переднего колеса и с пробитым осколком радиатором; в кузове грузовика лежали ящики с патронами, брошенные то ли потому, что не успели забрать, то ли потому, что не считали их ценнее быстрого отхода. Рядом с грузовиком лежал на боку мотоцикл «Цундапп» с пустым бензобаком. Эти две машины — грузовик и мотоцикл — были единственными трофеями первого дня наступления Громовской дивизии.

Громов узнал об этом через полтора часа, когда первый батальон закрепился в Городне и подал донесение. Прочитав донесение, он велел Логинову выписать мотоцикл лично себе, потому что он, Громов, любил мотоциклы со времён Гражданской, когда воевал с Колчаком в Забайкалье и ездил тогда на трофейном японском мотоцикле, и с тех пор у него была слабость к двухколёсной технике. Логинов записал, кивнул, и сказал:

— Грузовик и мотоцикл за двенадцать километров наступления,