Немыслимое - Роман Смирнов

— Принесите.

Шварцкопф подошёл, протянул журнал. Гот взял, не глядя, потому что брать вещи у Шварцкопфа он умел, не глядя, после двух лет совместной службы. Поднёс журнал к окну, к смутному серому свету, и прочитал сам, своими глазами, своим внутренним голосом, который читал тексты приказов с тысяча девятьсот четырнадцатого года, и который умел отличать настоящий приказ от поддельного, и срочный от обычного, и важный от несущественного, и здесь видел приказ настоящий, срочный и важный, и ему оставалось только подчиниться. Перечитал ещё раз. Положил журнал на подоконник.

И только теперь, когда приказ был прочитан дважды и положен, в Готе проступила первая мысль.

Мысль была: впервые.

Впервые в его жизни он получал приказ на отступление. Польша была вперёд, от первого дня до последнего, по дороге, по которой шли разбитые польские полки в плен. Франция была вперёд, через Маас, через Соммский канал, через ровные поля Пикардии, до Ла-Манша. Балканы были вперёд, через горные перевалы Югославии, по серпантинам, на которых отлетали гусеницы, но сами танки шли. Россия была вперёд, от Бреста до Минска, от Минска до Смоленска, от Смоленска до Калинина, тысячу километров по нечеловечески длинным русским дорогам, через осень, через распутицу, через первый снег, через жёсткие морозы декабря. Вперёд. Всегда вперёд. Вперёд было направлением, которое он знал с двадцати лет, как знают родной язык: не учат, а дышат. Назад — это был чужой язык, на котором ему за всю его службу не приходилось говорить ни одного слова, и теперь, в пятьдесят шесть лет, в декабре сорок первого года, в школьном здании в семи километрах от Калинина, ему предстояло начать на этом языке говорить, и говорить связно, потому что отход — не бегство, отход — это сложное штабное искусство, которому в немецкой военной академии посвящали отдельный курс и которое Гот в свои годы знал только теоретически, по учебнику.

Вторая мысль пришла через минуту. И была она: правильно.

Правильно — потому что сегодня было пятнадцатое декабря, и в его боевом составе осталось девяносто четыре танка из почти семисот, с которыми он перешёл советскую границу шесть месяцев назад. Правильно — потому что обмороженных за вчерашние сутки на двух дивизиях, ближайших к нему, было сто восемнадцать человек, и за позавчерашние сутки сто сорок, и за все пятнадцать декабрьских дней от обморожения, не от боя, в его группе выбыли две тысячи триста человек. Правильно — потому что справа, на Калининском направлении, русские сосредоточили, по его собственным разведданным, не меньше пяти стрелковых дивизий, и среди них как минимум три сибирских, и что такое сибирская дивизия в декабре, в валенках, на лыжах, по целине, он представлял отчётливо, потому что в течение последних двух недель его арьергарды уже сталкивались с лыжными батальонами, и каждое такое столкновение он считал лично, и счёт был не в его пользу. Правильно — потому что удерживать Калинин при таких условиях значило стоять, пока тебя не перемелют, а отойти значило сохранить армию для следующего боя, и в военной науке, которую он изучал сорок лет, между «стоять и быть перемолотым» и «отойти и сохраниться» выбор был очевиден, и выбор этот в сторону отхода и был тем единственно правильным выбором, какой только и мог бы сделать профессионал.

И третья мысль, более глубокая, чем первые две: приказ был не просто на отход. Приказ был на отход в два этапа, и в этих двух этапах читался почерк Гальдера — тот самый, штабной, аналитический, которому Гот четвёртый год подчинялся и к которому относился с уважением, как относится генерал поля к генералу стола, когда стол знает своё дело. Ржев — промежуточный. Привести в порядок, подлатать, перевести дух. Двина — основной. Река, естественный рубеж, за которым можно стоять всю зиму и всю весну, и за которым танки через лёд не пойдут, потому что Двина — не ручей, Двина широкая, глубокая, с течением, которое подмывает лёд снизу. Гальдер считал не километры, а реки. И это было правильнее, чем считать города.

При Гитлере не было бы этого приказа. При Гитлере был бы другой приказ. «Каждый населённый пункт удерживать как крепость. Командиров, оставивших позиции без приказа фюрера, — под трибунал. Ни шагу назад.» Гот видел такие приказы в сорок первом, в Прибалтике в августе, и видел, как они исполнялись, и видел, что получалось из их исполнения. Получалось: армия стояла на месте до последнего, окружалась, и гибла, не от русских пуль, а от собственной негибкости. Если бы Гитлер был жив сегодня утром, он, Гот, в этот час получил бы такой приказ. И исполнил бы его, потому что приказ есть приказ, и за его неисполнение полагается петля. И через три недели его третья танковая группа прекратила бы существование, не от поражения в бою, а от исполнения приказа, не учитывающего реальности.

Гитлера не было. Был Бек, в Берлине, и Гальдер, при нём, и Гальдер сегодня в шесть утра подписал приказ на отход, и приказ этот был первым правильным приказом, какой Гот получил за полгода, и в этой первой правильности приказа была горькая радость, какую Гот в эту минуту не сумел бы себе объяснить, но которую отчётливо в себе чувствовал, и которая шла откуда-то снизу, из того места в груди, где у пожилых офицеров живёт уважение к ремеслу.

Он отвернулся от окна, посмотрел на Шварцкопфа.

— Подтвердите получение. Начальника штаба ко мне.

Шварцкопф козырнул, ушёл. Гот сел за стол, снял очки в стальной оправе, протёр их платком, надел снова, и стал ждать.

Начальник штаба, генерал-майор фон Хюнерсдорф, сорока трёх лет, происхождением саксонец, в танковых войсках с тридцать пятого года, в третьей танковой группе с её формирования, личный товарищ Гота по годам совместной службы и его же боевой ученик — Гот выводил его в командиры, начиная с майорского чина в Польше, — пришёл через шесть минут, в шинели не по-уставному распахнутой, потому что Хюнерсдорф был из тех людей, у кого тело всегда горячее, и которые от спешки потеют даже в декабре. Гот молча показал ему журнал на подоконнике, ткнув в него подбородком. Хюнерсдорф подошёл, прочитал. Постоял. Не сказал ничего.

— Генерал, — сказал Гот.

— Слушаю.

— План отхода. Три эшелона. Первый