Немыслимое - Роман Смирнов

второй сибирской дивизии, оказалась построена в тридцать восьмом году, четырёхэтажная, с гипсовым барельефом Ленина над входом, отбитым с одной стороны, видимо, осколком, и с расписанием третьего «Б» класса на стене учительской. Расписание было написано не по-русски, а по-немецки. Немцы, когда заняли Калинин в октябре, превратили школу в казарму третьего батальона своего гарнизона, и для своих солдат вывесили распорядок дня: «Подъём шесть ноль ноль, завтрак шесть тридцать, построение семь ноль ноль, занятия с командирами рот по тактике и стрелковой подготовке семь тридцать — десять ноль ноль, обед двенадцать, политинформация в семнадцать (у немцев не „политинформация“, но ближайшее слово), отбой двадцать два».

Громов прочитал, попросил Вайнштейна перевести, выслушал перевод, постоял минуту, потом сорвал лист со стены и бросил его в чугунную печку, стоявшую в углу учительской, в которой обычно зимой топили учителя младших классов, чтобы напоить детей чаем перед уроками. Печка была холодная — за два месяца немецкой казармы её не топили ни разу, потому что у немцев было своё центральное паровое отопление, для солдат отдельно подведённое, — и лист, упавший на холодные кирпичи, не загорелся, а просто лёг в угол, и Громов оставил его лежать, потому что разжигать печку специально для одного листа было ни к чему.

Он позвонил в штаб фронта. Связь была перегружена: все докладывали одновременно, потому что все наступали, и все — в пустоту, и каждый комдив на участке от Калинина до Москвы в этот час пытался дозвониться до своего командующего, чтобы сказать одно и то же: «Город взят. Противник отошёл. Потери — невелики. Трофеи — мало. Преследование продолжаем.» Связисты Громова работали на коммутаторе пятнадцать минут, прежде чем дали ему Рокоссовского.

Рокоссовский ответил уставшим, но ровным голосом, тем голосом, какой бывает у командующих фронтами на третий день подряд без сна.

— Громов?

— Я, товарищ командующий. Калинин занят. Противник отошёл двадцатого. Потери при преследовании: убитыми сорок семь, ранеными сто двадцать три, обмороженными восемнадцать. Пленных восемьдесят четыре, из них боеспособных одиннадцать, остальные — обмороженные и больные. Трофеи: один грузовик, один мотоцикл, ящик патронов, два танка, выработавшие моторесурс. Мост через Волгу взорван по полному циклу.

Рокоссовский не отвечал секунд пять. Громов слышал в трубке его дыхание, ровное и глубокое, дыхание человека, который выслушал цифры, и которому эти цифры понятны, и который теперь молча взвешивает их на тех самых весах, на каких командующие фронтами в декабре сорок первого года взвешивали всё, что им приходилось взвешивать. Между двумя командирами в эти пять секунд шёл разговор без слов, и самое главное в нём произошло до того, как Рокоссовский снова открыл рот.

— Громов, — сказал Рокоссовский. — Клин — та же картина?

— Так точно, товарищ командующий. Соседи слева взяли Клин вчера. Противник отошёл организованно. Их потери ещё меньше наших.

— Потому что они быстрее побежали.

— Не побежали, товарищ командующий. Отошли. По приказу.

Снова пауза. Рокоссовский, тяжело вздохнув в трубке так, что Громов услышал этот вздох сквозь шорохи коммутатора, сказал:

— Громов. Между нами: при прежнем руководстве они бы стояли. И мы бы их перемололи.

— Так точно, товарищ командующий.

— Что направление дальше?

— Старица. Ржев. По плану.

— Старица. Ржев. Догоняйте. Может, на Ржеве зацепимся. Если зацепимся — там и побьём. Если уйдут — будем в феврале штурмовать линию, на которой они закопаются. И в феврале будет дороже, чем сегодня.

— Понял, товарищ командующий.

— Громов.

— Слушаю.

— Вы сегодня хорошо сработали. Без потерь дивизия, без боя город. Я вас не ругаю. Я грущу.

— Понял, товарищ командующий.

Связь оборвалась. Громов положил трубку и сел на стул у учительского стола, потому что ноги вдруг устали так, как не уставали ни в один из боёв на Волоколамском, ни в одну из марш-бросков ноября, ни в один из дней последних двух месяцев, и эта усталость была не физического, а другого происхождения, и Громов в эту минуту не пытался её определить, потому что определение усталости — занятие для тех, кто отдыхает, а он не отдыхал.

Он встал и вышел из школы на крыльцо. Калинин лежал перед ним — серый, разбитый, с чёрными проплешинами пожарищ октября и ноября, с двумя десятками выбитых окон в каждом доме, с обугленными остатками хлебозавода в трёх кварталах, с белыми пятнами на стенах там, где немцы вешали свои объявления и которые местные жители, выходя из подвалов в эти часы, начинали соскребать ножами и ложками. Жителей было видно: женщины в платках, старики, дети. Они шли по улице медленно, осторожно, ещё не доверяя тому, что видели, и смотрели на солдат Громова — сибиряков в полушубках, в валенках, с автоматами ППШ, с белыми маскхалатами через плечо, — и смотрели они без улыбок, без слов приветствия, без того радостного оживления, которого ожидаешь от только что освобождённого населения. Они смотрели молча, и в молчании этом было всё, что нужно было понять: и радость освобождения, и недоверие к нему, и вопрос, надолго ли пришли, и тот заранее заготовленный страх, что освободители уйдут, и вернутся немцы, и тогда всем тем, кто вышел из подвалов и улыбнулся солдату или принял от него хлеб, придётся отвечать перед вернувшимися немцами, и этого знания, имеющегося у каждого взрослого жителя Калинина, никакой освободительной радостью отменить было нельзя.

У крыльца школы стоял красноармеец Ерёменко, тридцати четырёх лет, родом из села Большая Нестеровка Кемеровской области, рядовой первой роты второго полка, который курил, держа цигарку в опущенной руке, чтобы дым не шёл в глаза. К нему подошла девочка, лет семи, в пальто не по размеру, перешитом видимо из взрослого, в платке, повязанном на голове по-старушечьи, с грязными от копоти щеками и с глазами, в которых не было детского любопытства, а было что-то другое, что у детей в декабре сорок первого года в Калинине было вместо детского любопытства. Она подошла к Ерёменко, остановилась в шаге от него, и протянула руку.

Ерёменко посмотрел на руку. Потом на девочку. Потом снова на руку. Бросил цигарку в снег, придавил валенком, открыл правый карман шинели, достал оттуда сухарь — чёрный, ржаной, солдатский, из утреннего пайка, который он не успел съесть до подъёма дивизии и который теперь лежал у него уже сутки в кармане, — и протянул девочке. Девочка взяла сухарь обеими руками. Не сказала «спасибо». Развернулась и побежала.

Громов видел это с крыльца. Он стоял шагах в десяти