Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— Ничего не возьму, — Афанасий надел кепку. — Ни лотка, ни ведра, ни бруса, ни брезента. Ты залог со скобы в пятницу сам снял, при мне же, и с той пятницы у меня на руках пусто.

— Крепь бери. Доски бери. Топор возьми, Егорыч, топор денег стоит.

— Кто у тебя возьмет хоть железку, тот распишется, что рассчитались, — он поглядел на меня сверху и без злости, и от этого было хуже. — А я не распишусь. Я строку унесу туда, где за такие строки платят.

Вот теперь стало тихо по-настоящему. Тишка у лестницы отвернулся к стене, Матвей завозился с топорищем, а Прокоп поставил фонарь на пол и накрыл его ладонью, будто там дуло. Чем тут ответишь? Ответить мне было нечем: прав он был кругом, и правота его весила больше любой моей.

— Хозяин, — голос у Ярополка был скучный, как у счетовода. — У него доски, а у тебя лестница. Считай, разошлись без обид.

— Спрошу напоследок, — Панкрат подал голос от лестницы. — Доля эта на бумаге пишется?

— Нет.

— Тогда мне вниз незачем.

Панкрат пошел вперед, не дожидаясь бригадира, и сапоги его простучали по ступенькам ровно, без спешки. Афанасий тронул старика за плечо, и они полезли следом, а люк наверху хлопнул и хлопнул еще раз, потому что Лидия придержала его и опустила сама.

Свет от лампы качался, и на месте бригадира было пусто ровно столько, сколько нужно человеку с улицы, чтобы спуститься и сесть. Сивый сел.

— Две тысячи в сутки, день артельщика, — Сивый выложил перед собой шапку и разгладил ее, как бумагу. — Идут с той ночи и по сей час, и конца им пока не видно.

— Конец у ставки есть?

— Открытый.

— Красиво живешь.

— Живу пока, — Сивый смотрел мимо огарка, куда-то в кладку. — И вот еще что. Обещал я тебе давеча назвать, во что мне встал казенный у меня во дворе, да так и не назвал.

— Помню.

— Цена не деньгами. Куда бы мы там ни вышли, в первую дверь иду я, и что за ней — мое. Дальше считай по своей мерке.

— А ты нескромный.

— Я живой, — он хмыкнул и подтянул к себе шапку. — Передачи твоему Захару беру на себя и пишу на свою же долю. Не из доброты. Мне человек без руки должен, а мертвый мне не должен ничего.

Ольга все это время стояла у печного столба и не садилась. Руки она держала под передником, и когда я повернулся к ней, она вынула их и показала пустые ладони прежде, чем я успел открыть рот.

— Ладони я вижу, — руки со стола я убрал и повернулся к ней так, чтобы слышно было всем. — Полотно и мазь ты мне отдала за яму, и той же ямой мы и сочлись. А нынче у тебя в подполе полно народу перед заходом на промысел, и накроют нас — отвечать станешь ты раньше всех. Чем я с тобой за это рассчитываюсь? Вот это и назови.

— Работой, — Ольга кивнула на яму. — Вода стоит с прошлой недели и все прибывает. Отведете нынче ночью — и мы в расчете. К утру не отведете — весной я тут вплавь ходить буду.

— Ночь у нас занята.

— Значит, займите ее заново.

Наверху опять пошли шаги, и по ним я понял, что несут тяжелое и что в люк оно идет боком. Васька с Тишкой сволокли по лестнице кресло, поставили его в углу лицом к столу, а Анастасия сошла следом на руках, ступенька за ступенькой, забранную в аппарат ногу волоча по краю и задевая спицами за дерево. Васька дернулся ее подхватить, но она поглядела на него так, что он убрал руки за спину и отступил.

Сперва она села на нижнюю ступеньку, отдышалась и уже оттуда перебралась в кресло, и заняло это столько, сколько заняло, и никто не заговорил, пока она не устроилась.

— Ты по лестнице зачем? — не выдержал я. — Тебя бы снесли.

— Донесли бы, — она положила на стол что-то маленькое и отодвинула от себя пальцем. — Клади в счет.

Гербовая заколка легла на доски волчьей мордой вверх. Серебро было тёртое, с темнотой в бороздках, и такие вещи с человека не снимают: их отдают сами.

— Волкова?

— Не Волкова, — она не убрала руку со стола. — С понедельника не Волкова.

— Во что тебе это встало?

Она не ответила ни словом, ни числом, по лицу у нее ничего не прошло, и повторять я не стал.

— Ладно, — я хлопнул по столу ладонью в холсте и сразу пожалел. — Вода. Васька, Тишка — настил вон, кадки в сторону, роете канаву от ямы к северной стенке. Прокоп, свети и не лезь.

Работали они быстро, потому что дело было простое. Горбыль пошел вверх охапками, кадки Ольга откатывала сама и ставила их к лестнице стопкой, а под настилом оказалась глина, сырая и жирная, и лопата шла в нее без звука. Канаву довели до кладки, и Тишка на коленях выбрал последнюю перемычку рукой. Вода потянулась по канаве лениво, взялась у стенки и вдруг ушла — не в яму, не вспять, а вбок и вниз, с тем самым звуком, с каким она падает в другую воду.

— Стоп, — Сивый был у стенки раньше меня.

Глину он смахнул ладонью, а после рукавом, и под ней оказалась не кладка. Полотно из полосового железа, в потеках, с обносившимся косяком, и была она замазана вровень и забелена вместе со всей стеной. Я стоял и смотрел на пустое место, где только что громоздились кадки. Сколько раз я прошел мимо этой побелки с ведром? Со счета сбиться можно, а тронуть ее мне и в голову не пришло.

— Ольга Тимофеевна.

— Стояла тут вода, — она не отвела глаз. — Ты ее из ямы черпал, а сюда не совался, потому что тут кадки да полки на кольях и все мое добро на них. Мазано глиной, бито побелкой, а низ и вовсе под настилом. Ты бы ее и через год не нашел, если бы пол не взломал.

Клеймо стояло в верхнем углу, под окалиной, и Сивый расчистил его свечой и ногтем: круг, а в круге бородка ключа поперек.

— Откуда знаешь? — спросил я, потому что она не удивилась ни разу.

— Дед мой это ставил.

Сказала — и ничего к этому не прибавила, а